ngeorgij (ngeorgij) wrote,
ngeorgij
ngeorgij

Categories:

С.Н.Ставровский: немцы в Харькове



Немцы явились на Украину по приглашению нового, молодого украинского правительства: оно их призвало на помощь еще слабой Украине против захвативших ее большевиков. Немцы, конечно, этой оккупацией помогли больше всего самим себе. В сущности, я уверен, вся эта украинская самостийность являлась более немецкой, чем чисто украинскою затеей.
   Германия обязывалась оказать вооруженную поддержку украинской Раде для установления на Украине порядка и изгнания из нее большевиков. В вознаграждение за это она получала возможность сосать тогда еще богатую всякими пищевыми запасами Украину и облегчить свое материальное положение, становившееся чересчур критическим.
   Немцы повели дело захвата Украины необыкновенно энергично. Сразу были двинуты не маленькие отрядики, а настоящие, вполне достаточные боевые силы. Для вида (т.к. немцы объявили себя только союзниками украинцев) при них находились и украинские войска, но очень слабые и немногочисленные. Движение германских отрядов вглубь Украины (и параллельно с ним бегство большевиков) отличалось поразительной стремительностью. Не успели мы прочесть в газетах, что немцы захватили Киев, как уже распространились слухи (вполне правильные), что ими занята и Полтава; а затем скоро дошла очередь до Харькова.
 
В эти дни, когда немцы приближались к Харькову, анархия, грабежи и убийства в городе достигли кульминационного пункта. Мы целые ночи проводили начеку. Почти ежедневно узнавали мы страшные новости: там-то ограбили целый дом, связав жильцов и заперев их в подвале, там-то вырезали целое семейство богатых «буржуев», там-то застрелили и ограбили на улице нескольких мужчин и т.д. Иногда сплошь целыми ночами не приходилось спать. После 7-8 час. вечера уже страшно было выходить на улицу. А когда вечером изредка приходилось пробежать куда-нибудь поблизости, то страшно жутко было на совершенно пустынных улицах, да еще среди полной тьмы, т.к. электрические фонари не горели. /.../ .
   К счастию, на нашей улице дело ограничилось только ложными тревогами. Но на ближайших к нам улицах было несколько случаев убийств и ограблений. Грабители часто забирались в квартиры под видом милиции, якобы пришедшей для производства обыска; а затем командовали: «руки вверх!» и принимались грабить. Впрочем, и настоящая милиция, когда производила настоящие обыски, редко уходила с пустыми руками. Несколько наших знакомых в Харькове подверглись подобным ограблениям. Недалеко от нас, на углу Бассейной и Епархиальной, в доме Кореневых, обосновался штаб харьковских анархистов. Они там устроили себе что-то вроде форта. Над домом развевалось черное знамя с надписью: «Месть за убитых товарищей». Часто можно было видеть, как туда на извозчиках провозились груды всяческого награбленного добра. Вооруженными разбоями в Харькове занималась систематически даже та самая воинская часть, которой поручена была охрана города. Но в конце концов это было обнаружено, и в один прекрасный день вся эта рота была целиком арестована и разоружена. Борьбу с бандитизмом большевицкие власти вообще вели энергично: только на первых порах у них не имелось достаточно средств для этого, да и подобрать подходящий честный и самоотверженный состав милиции было трудновато. Особенно прославился в борьбе с бандитами энергичный тов. Кин, ставший тогда во главе харьковской милиции. Возвращаясь однажды из гимназии домой, я на Пушкинской встретил процессию арестованных: впереди верхом на коне ехал сам Кин, посреди улицы шла толпа солдат без оружия, а по бокам ее и сзади ехали конные милиционеры с ружьями. Это и были арестованные солдаты охранной роты.
В первый приход большевиков чрезвычайка (ЧЕКа) в Харькове не действовала. Ее заменяла работа какого-то тов. Антонова, обосновавшегося со своим штабом на Южном вокзале, на так называемых «седьмых путях». Туда приводили арестованных бандитов и контрреволюционеров и там же расстреливали. «Седьмые пути» — это были страшные слова для харьковцев в первые месяцы 1918 года. Туда нередко, вместе с бандитами и контрреволюционерами, попадали и просто состоятельные граждане (буржуи, по тогдашней терминологии), и их отпускали за выкуп, называемый мягко залогом. Попало туда между прочим также несколько видных харьковских горных инженеров, в том числе трое наших хороших знакомых: Фенин, Штединг и Соколов. Инженеров, в конце концов, выпустили за весьма солидный выкуп. /.../
   Настал март. Слухи о быстром приближении немцев распространялись и волновали всех. Правители города в конце концов откровенно заявили, что Харьков — в опасности, и приняли меры к охране жителей от возможных при отступлении войска грабежей и насилий. Были организованы временные дружины, которым раздали казенное оружие и патроны. Одна из таких дружин расположилась в зале моей гимназии, как в месте очень людном, в центре города. /.../
   А тем временем далекие пушечные выстрелы становились все ближе и слышнее. Утром 26 марта ст.ст. они загремели совсем близко с западной стороны Харькова: немцы наступали от Люботина. Когда стало ясно, что бой идет уже под самым городом («горячий бой под Холодной горой», о котором когда-то в шутку кричали газетчики-мальчишки), — тогда я распорядился, чтобы дети, собравшиеся на уроки в гимназии, шли по домам. Главные силы большевицкой армии, к счастию, отступали окольным путем, огибая город. По харьковским улицам бежали только разрозненные отдельные кучки, отбившиеся от своих частей, очевидно, ради мародерства. Бежали пешие, скакали конные, ехали на повозках. Смешно было глядеть на некоторые повозки, где рядом с ружьями и пулеметами примостились перины, самовары, швейные машины, балалайки. Я оставил гимназию последним. Когда я выходил из нее, помещавшаяся в ней охранная дружина открыла вдруг по какому-то невидимому противнику пулеметный огонь. Паника на улице произошла невообразимая: боевая стрельба в городе была тогда еще в новинку. Сшибая друг друга с ног, понеслись люди в разные стороны. Спотыкнувшаяся о трамвайные релъсы какая-то женщина упала да так и осталась лежать от страху посреди улицы. К счастию, стреляли прескверно, и от этой пулеметной стрельбы, продолжавшейся несколько секунд, погибла только одна извозчичья лошадь.
   Выстрелы пушек раздавались все громче: выстрел — и разрыв, выстрел — и разрыв. Скоро поток бегущих большевиков схлынул. Улицы жутко опустели. Наступил самый подходящий момент для выступления хулиганов и грабителей. Вооруженная охрана бодрствовала на всех улицах. Я в тот день дежурил до вечера с винтовкой в руках, охраняя Бассейную на протяжении от Епархиальной до Пушкинской.
   В шестом часу вечера пушечные выстрелы затихли. Ясное весеннее солнышко опускалось к закату. В это время я увидел бегущего по улице жильца нашего дома некоего профессора Жиляева. С сияющим лицом подбежал он ко мне и, задыхаясь от радости, объявил: «Они вошли!» Вслед за Жиляевым ту же весть принесла Наташа: она бегала на Сумскую посмотреть, что там делается. Но у нее лицо было не сияющее, а, напротив, смущенное. Действительно, приход немцев для всего города был большим облегчением, но все-таки стыдно было ему радоваться: что-то унизительное и позорное для России чувствовалось в нем. Вверх по Пушкинской пронесся открытый военный автомобиль; потом проехало несколько всадников. Тут я в Харькове впервые увидал наших победителей и покровителей, против которых я еще недавно стоял в окопах на фронте.
   На другой день я увидел их на улицах в большом количестве: пехоту, кавалерию, артиллерию, инженерные войска. Некоторое время они стояли биваками на улицах и площадях, пока очищались казармы и другие здания для их размещения. Немцы были все те же, какими я их видел на фронте: в тяжелых стальных шлемах, в серо-зеленой защитной форме, тяжело навьюченные амуницией, — это бесподобное немецкое войско, которое едва-едва смогли сокрушить, да и то не столько силой оружия, сколько силой промышленности и денег, соединенные усилия почти всего мира.
   В Харькове немцы долго не задерживались. Оставив в нем достаточный для охраны города гарнизон, они стремительно продолжали наступать на восток. Прошло немного времени, и они захватили уже Ростов-на-Дону. Таким образом, вся Украина оказалась в их руках. Между Украиной и Великороссией, или Совдепией, как ее тогда называли, протянулся твердый немецкий фронт.
   Немцы пришли на Украину якобы в качестве союзников и помощников украинского национального правительства. В действительности, они являлись настоящими хозяевами Украины, и их девятимесячное пребывание на ее территории было ничем иным, как оккупацией. Это мы все ясно почувствовали с первых же дней их вступления в Харьков. Заняв город, они быстро установили в нем спокойствие и порядок. Украинские гайдамаки, прибывшие в небольшом количестве вместе с ними, попробовали было немножко помародерничать, но были немедленно выставлены из Харькова, а несколько человек из них было расстреляно. Потом появился приказ (der Befehl) германского коменданта, требующий, чтобы начальники всех прибывающих в Харьков украинских воинских частей немедленно, в тот же день, регистрировались у него, коменданта, под угрозою, что иначе эти воинские части будут рассматриваться как бандиты. Над зданием Дворянского собрания на Николаевской площади веял германский черно-бело-красный флаг.
   Украинскому правительству хотелось поскорее ввести всюду в официальное употребление украинский язык (в сущности, галицийское его наречие, малопонятное в русской Украине). На этой галицийской «мове» рассылались официальные бумаги и расклеивались объявления от властей. Но немцы не обращали внимания на это страстное желание своих союзников и, зная, что городскому населению во всяком случае понятнее русский язык, печатали свои приказы на русском языке с параллельным, увы, не украинским, а немецким текстом. /.../
   С вступлением немцев в Харькове, как я уже сказал, сразу восстановился полный порядок. Еще не затихли выстрелы у Хо¬лодной горы, а перед многими домами, — между прочим, перед домом Раковой напротив нас, — появились дворники и начали усердно подметать улицу и тротуары, не метенные уже больше месяца. Грабежи, убийства, обыски, принудительные выселения и вселения — все это прекратилось сразу, точно ножом обрезало. По ночам мы снова получили возможность раздеваться и спать в своих постелях спокойным сном. Так приятно было, укладываясь вечером, думать, что можешь себе спокойно дрыхнуть до утра! Всякие ночные дежурства в караулах были отменены. И потом это спокойствие ни разу не нарушалось до самого ухода немцев из Харькова. /.../
   По отношению к харьковскому населению немцы вели себя в высшей степени корректно: ни малейшей грубости или надменности в обращении с русскими, ни малейшего самоуправства. Немцы старались как можно менее задевать интересы обывателей. Заняли только казармы и некоторые брошенные частные здания, несколько гостиниц и лишь в исключительных случаях прибегали к реквизиции комнат в частных квартирах. Штаб их ландверной дивизии занял тот самый дом Кореневых на углу нашей улицы, где раньше помещалось гнездо анархистов. Дом, по уходе этих последних, оказался в невероятно загаженном виде, и на очистку его и дезинфекцию потребовалось несколько дней. Повсюду немцы провели свой собственный военный телефон, а гражданам предоставили беспрепятственно пользоваться городским телефоном. Точно так же при них все время регулярно работала электрическая станция, и мы по вечерам не сидели со свечами в полутемных комнатах. Обыватели снова получили возможность ходить по улицам во все часы дня и ночи. Одним словом, Харьков при немцах чувствовал себя недурно. Далеко нельзя того же сказать про деревню. Из деревни немцы усердно и жестоко принялись выкачивать всяческие продукты: хлеб, сало, сено, овес и проч. Целые товарные поезда потянулись с этим добром в Германию, а мужички и хуторяне оставались с ничего не стоящими бумажными деньгами на руках. /.../
   На Святой неделе произошел в Киеве переворот: Украина, номинально оставаясь республикой, фактически сделалась монархией под главенством гетмана. Я не сомневаюсь, что переворот этот был произведен по почину и не без помощи немцев: действовать на Украине через гетмана им было гораздо удобнее, чем через многоголовую Раду. Политические украинские деятели — все эти Грушецкие и Петлюры, призвавшие немцев, — принуждены были стушеваться. Гетманом стал бывший генерал царской службы Скоропадский. Он вскоре совершил поездку на поклон к своему высокому сюзерену, императору Вильгельму II. Потом в Харькове, в книжных и писчебумажных магазинах, продавались открытки с изображением этого свидания. По этим открыткам сразу было видно, кто тут вассал, а кто — сюзерен.
   Началась украинизация государственных учреждений и школ, нужная не столько украинскому народу, сколько опять той же Германии. Велась эта украинизация при гетмане довольно вяло и неискусно. Чувствовалось, что под всем этим движением не хватало настоящей, жизненной почвы. Организованы были курсы украинского языка, введено было преподавание украинского языка в школах, открыли даже специально-украинские учебные заведения, но не хватало ни хороших лекторов, ни хороших учителей- украинцев. Завелись желто-голубые украинские флаги, вся официальная переписка велась на украинском (галицийском) языке; но на всех съездах и заседаниях волей-неволей переходили на единственно всем понятную русскую речь. Помню, тогда вскоре после Святок приезжал в Харьков какой-то важный чиновник министерства народной освиты (что-то вроде товарища министра), и все харьковские учителя были созваны в помещение учебного округа для выслушания программы нового министерства. Приехавшее высокое лицо начало свою речь на украинском языке, но после двух-трех фраз перешло на русский язык, увидев, что так беседовать будет удобнее. /.../ В общем, украинско-немецкое иго хотя и давало себя чувствовать, но по сравнению с тем, что мы пережили до него и особенно после него, оно вспоминается теперь как режим достаточно либеральный и культурный. Печать тогда пользовалась значительной свободой. Во всяком случае, она не ограничивалась одними газетами - правительственными или состоящими на содержании у правительства.
   Во второй половине августа возобновились после летних каникул учебные занятия. С начала этого учебного года во всех харьковских школах начала усиленно проводиться украинизация. Я в том году, кроме исполнения инспекторских обязанностей, стал давать еще в разных классах уроки русского языка. Работы у меня сразу прибавилось. И я был рад этому. Преподавать русский язык в те годы было очень трудно. При большевиках держалась новая орфография, введенная еще при Временном правительстве. При украинском правительстве вернулись к старой орфографии, потому что почти совсем не имелось учебников, напечатанных по-новому. Потом, когда снова пришли большевики, опять была введена новая орфография; а когда большевиков прогнали белые, опять восторжествовала старая орфография; так продолжалось до нового возвращения большевиков, когда окончательно установилась новая орфография (к тому времени наконец появилось и достаточное количество учебников, напечатанных по-новому). Этот спор между двумя орфографиями принял совершенно нелепый, политический характер: одна считалась «белой», другая — «красной». На грамотности детей эти дерганья из стороны в сторону отражались самым пагубным образом. А тут еще подвалила украинская мова, очень похожая на русскую, и стала еще более сбивать детское письмо с истинного пути. Безграмотность во всех учебных заведениях надолго свила себе прочное гнездо. Да и вообще, образование в эти годы в России страшно упало. Вместо того, чтобы мощно двинуться по пути прогресса, как мы этого ждали весною 1917 года, Россия, наоборот, стала быстро пятиться назад, и чем дальше, тем все более заметным становилось это наше культурное одичание. /.../
   В октябре 1918 г. западный фронт немцев, наших бывших врагов, а в то время уже союзников и покровителей, затрещал по всем швам. Вместе с тем наступила революционная буря внутри Германии. Вспыхнули в разных ее городах рабочие и матросские бунты. Германский народ явно надорвался в неравной, более чем четырехлетней, борьбе. 9 ноября Вильгельм II отрекся от престола, власть перешла к временному правительству, которое и заключило перемирие на самых тяжких для Германии условиях: Германия выдавала союзникам всю свою тяжелую артиллерию, весь подводный флот, лучшую часть своих транспортных средств и в две недели обязывалась очистить Бельгию и северную Францию, оставляя там в руках победителей все свои колоссальные военные склады. Когда эти условия были приняты, генералиссимус Фош, командовавший всеми сухопутными силами Антанты, отдал приказание о прекращении военных действий. 11-го ноября н.ст. в 11 часов утра перемирие вошло в силу, и на всех фронтах смолк наконец грохот пушек. Великая война кончилась. /.../ В число условий заключенного перемирия входило очищение австро-германцами всех занятых ими во время войны чужих территорий, в том числе и Украины. Немцы, действительно, начали вскоре из нее эвакуироваться. Но вставал вопрос: кто же будет теперь поддерживать порядок на Украине?
   Власть гетмана как немецкого ставленника сразу пошатнулась и вскоре окончательно пала. Скоропадский бежал за границу. Тогда опять восстановилась ненадежная, шаткая власть Рады и всплыл как вождь народной Украины Петлюра. На короткое время петлюровцы захватили власть повсеместно в Украине. В Харькове и Харьковщине распоряжался петлюровский полковник Балбачан. Но за время немецкой оккупации украинское правительство не сумело сорганизовать своей самостоятельной военной силы: их войска были по-прежнему малочисленны и носили какой-то «опереточный» харак¬тер. Ясно было, что эти войска не смогут удержать натиска с севера изголодавшихся большевиков-москалей, которым Украина с ее хлебом, сахаром, углем и скотом была теперь еще более нужна, чем раньше немцам. А немцам теперь, не было никакого расчета охранять украинские границы, и большевики там и сям стали просачиваться сквозь них. Зловещие слухи об этом скоро распространились по Харькову. В воображении нашем опять воскресли выселения, уплотнения, реквизиции, убийства, аресты, грабежи, работа чрезвычайки (ЧЕКи) и проч. Правда, в то же время передавались слухи, будто французы и англичане готовят десант с Черного моря, чтобы оккупировать временно Украину с юга. Действительно, кое-где показались англо-французские суда у русских берегов, кое-где представителями этих держав в России сказаны были речи, обещающие спасение; в Одессе даже на самом деле высадился значительный французский десант. Легковерные головы передавали, что уже видели английские и французские отряды в Синельниково, в Лозовой, в Мерефе... А тем временем просачивание большевиков с севера продолжалось. Слабые украинские части явно не в состоянии были их задержать. Это были уже не слухи, а факты...




Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments