ngeorgij (ngeorgij) wrote,
ngeorgij
ngeorgij

Category:

Из воспоминаний С.Н.Ставровского

После большевицкого переворота наступил некоторый хаос в жизни Харькова. Коснулся он и гимназии. Учебные заведения изо дня в день заваливались кучею циркуляров, требовавших немедленного проведения разных реформ в советском духе. Выполнять все эти циркуляры не было никакой возможности, тем более, что многие из них противоречили друг другу. Харьков в том году оказался столицей новой народившейся советской республики — так называемого Донкривбасса (т.е. республики Донецко-Криворожского бассейна). Министром народного просвещения этой республики являлся некто Жаков, бывший сельский учитель, человек довольно мягкий, гуманный и с виду немного жалкий. Он всегда ходил в косоворотке, под которою особенно была заметна его плоская, чахоточная грудь, в обтрепанных брючках и почему-то всегда забрызганном грязью пальтеце. У нашей гимназии с этим министром произошла маленькая коллизия. В то время к нам подал прошение о приеме в 7-й класс некий Грингауз, весьма великовозрастный еврей, за год до этого исключенный из другой харьковской гимназии. Педагогический совет, наведя справку о его летах (22 года) и о причинах его увольнения из гимназии, в приеме ему отказал. Тогда Грингауз обратился непосредственно к Жакову, и Жаков прислал нам бумажку: «Предписываю принять ученика Грингауза в 7-й класс». На это мы ему ответили тоже бумагой (тогда такие препирательства еще допускались): «Право приема новых учеников принадлежит исключительно педагогическому совету. Ни по каким распоряжениям со стороны, откуда бы такие распоряжения ни исходили, не может быть принят ни один учащийся». Тогда Жаков явился лично на ближайшее заседание педагогического совета и сказал: «Если вам не нравится слово ’’предписываю“, то я могу заменить его словом ’’прошу“». Тогда директор, Н.Н. Кнорринг, поставил вопрос: «Имеются ли новые данные для пересмотра уже состоявшегося постановления?» Ответ получался отрицательный, и Жаков ушел ни с чем. Так Грингауз в нашу гимназию и не поступил. Каким мифом кажется этот достойный, независимый образ действий педагогичского совета теперь, при новых, прочно установившихся хамских порядках в школе! (1924-1925).
   
В январе 1918 года возникло в Харькове по инициативе самого учительства интересное учреждение, т.н. делегатские собрания учителей всех средне-учебных заведений Харькова. Собрания эти создались для обсуждения текущих учебных и воспитательных дел и для выработки в нужных случаях общей линии действий во всех учебных заведениях. Это было очень полезное, вызванное самой жизнию, учреждение, особенно в ту бурную, революционную пору. Я всегда очень интересовался деятельностью этих делегатских собраний, а со следующего учебного года сделался его членом и потом вошел в состав его президиума. Большевицкие учебные власти, и в первый, и во второй период большевизма в Харькове, эти делегатские собрания игнорировали, но их работе не мешали. Украинское правительство, как при Раде, так и при гетманщине, тоже их не трогало и даже до известной степени с ними считалось. Уничтожены они были только при Деникине белыми, как только они заняли Харьков летом 1919 года. Это тогда причинило мне большое, глубокое огорчение и заставило по отношению к белому учебному начальству занять такое же оппозиционное положение, какое я занимал раньше по отношению к красному.
    В связи с наступившим общим революционным хаосом начались и в гимназиях волнения учащихся. Разразились они сильнее всего в нашей гимназии, может быть, вследствие преобладания в ней еврейского элемента. Как осенью 1905 г. в Богородицке, как весною 1917 г. в Москве, так теперь в Харькове ученики предъявили требование допустить их представителей в педагогичес¬кий совет с правом решающего голоса (это право было предоставлено им, как известно, несколько позднее правительственным декретом). Пережив уже дважды подобную бурю, я был вполне подготовлен к начавшейся внутри гимназии борьбе. Начались гимназические митинги. Я пожелал присутствовать на них, с тем чтобы возражать выступавшим там ораторам. Меня не допустили, выставив следующее основание для отказа: «Присутствие учителей на собраниях учащихся нежелательно и может быть допускаемо только по особому каждый раз разрешению со стороны собрания». Вот до каких нелепостей договаривалась взбудораженная революцией молодежь: присутствие детей, даже с правом решающего голоса, на собраниях учителей — обязательно, а присутствие учителей на собраниях детей, даже без права решающего голоса, — недопустимо!.. Митинги в конце концов вынесли постановление о забастовке. Три старших класса перестали посещать уроки. Образовался, по образцу рабочих забастовочных комитетов, ученический забастовочный комитет, — кстати сказать, целиком состоявший из одних евреев. На педагогическом совете обсуждалось создавшееся положение вещей. Я настаивал на том, что никаких уступок под давлением забастовки не следует делать, что педагогический совет может принимать только такие меры, которые он считает полезными для школы, но никоим образом не такие, какие во вред школе вынуждаются у него детьми; ибо школа — не фабрика, где идет дело о материальных выгодах двух борющихся сторон, а воспитательное учреждение, целью которого является благо подрастающих поколений. Педагогический совет согласился со мною. Забастовка продолжалась. Забастовочный комитет выразил желание переговорить со мною. Я охотно пошел навстречу этому желанию, но только с условием, чтобы переговоры эти велись в присутствии всей массы забастовщиков. Таким образом, состоялось несколько общих весьма оживленных собраний всех забастовавших классов. Я разъяснил им взгляд педагогического совета на создавшееся положение и подробно изложил им собственное мнение по данному вопросу. (Почему именно я против участия детей в педагогических советах). В конце концов, эти мирные собеседования возымели свое действие, и забастовщики приступили к занятиям, отказавшись от своих требований. С тех пор порядок в гимназии со стороны учащихся при мне ни разу не нарушался. Во время всех вышеописанных трений взаимные отношения между мною и учащимися нисколько не испортились: все споры велись в самой корректной, вежливой форме. В следующем учебном году, при вторичном приходе большевиков в Харьков, ученики, в силу правительственного декрета, получили то право, которого они так долго добивались...
    В целях борьбы с течением среди учащихся, которое казалось мне нездоровым, я организовал среди них общество, которое мы назвали «обществом защиты школы». Целью его было изучение основных вопросов школьного дела и идейная борьба за здоровую, с нашей точки зрения, школу. Я считал, что таким путем будущие граждане свободного государства лучше всего смогут приучиться к культурным формам идейной общественной борьбы. Но на это общество мои враги вскоре постарались распространить злую клевету: его почему-то они стали называть обществом защиты старой школы (добавили всего одно словечко!) и приписывали ему антисемитический характер. Действительно, большинство в моем обществе составляли русские (хотя было в нем и немало евреев) — но это отнюдь не говорило о каких-либо его антисемитических тенденциях. Мне очень легко было опровергнуть взведенную на меня клевету и перед лицом педагогического совета, и перед лицом родительского собрания, созванного специально по этому поводу.
    Так оживленно, со своими маленькими бурями и неприятностями, текла жизнь в моей гимназии в первые месяцы 1918 года.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments