?

Log in

No account? Create an account
Анатолий Шехтман, заместитель председателя Израильской федерации клубов харьковчан, Иерусалим, Израиль


А теперь - от «физиков» к «лирикам».
В израильской литературе на русском языке немало очень заметных имен, носители которых - харьковчане. Не имея возможности писать о многих, назову некоторые.
Дора Штурман - известная правозащитница, автор многих книг, очерков, эссе.
Нина Воронель - вместе с мужем Александром - соредактор журнала «22», писательница, романы, пьесы и другие произведения которой приобрели многих читателей в разных странах и зрителей - от тель-авивских до бродвейских.
И снова воспоминания. Осенью 1956 или весной 1957 года в Доме народного творчества на Пушкинской (почти напротив улицы Иванова) его директор Зеленский собрал, как сказали бы сегодня, шумную тусовку. Тему точно не помню, по-моему, что-то, связанное с созданием харьковского кино. Компания собралась знатная (назову только имена): Марк Айзенштадт, Роман Бедрин, Мирон Черненко, Игорь Гасско (старший), Валя Ивченко, Юра Фридман, Толя Кордунер, Доля Воловик, Ада Сахарова, из политехников - мы с Володей Зубарем. Все они вошли в мою жизнь, одни - надолго, другие - навсегда. Иных уж нет: Игорь, Толя, Рома, а теперь - Мирон… Все (о себе - умолчу) достигли впечатляющих высот. Среди самых-самых - мой друг Айзенштадт, ставший Азовым.
Писатель-сатирик, драматург, автор программ Аркадия Райкина (созданных с покойным Володей Тихвинским), сегодня он живет в Нацрат-Илите, где неутомимо и весьма успешно руководит литературным объединением и редактирует альманах «Галилея». А я предоставляю слово доктору искусствоведения Злате Зарецкой: «Меня Марк Азов - это юмористическое достояние общества - перевернул… своим скрытым национальным рыцарством. Снятие маски, поднятие забрала железного шлема воина, обнажение своего истинного поэтического философского лица я обнаружила у Азова в цикле рассказов и пьес («Весенний царь черноголовых», «Ифтах-однолюб», «Последний день Содома». - А.Ш.), связанных с еврейской историей и ТАНАХом». Добавлю: написанных под небом Галилеи на краю долины Изреэль.Читать дальше...Свернуть )

Израильский Харьков (1)

Анатолий Шехтман, заместитель председателя Израильской федерации клубов харьковчан, Иерусалим, Израиль

Когда несколько лет назад в большом зале Дворца наций (Биньяней-а-Ума) в Иерусалиме проходил концерт программы Эдуарда Успенского «В нашу гавань заходили корабли» и я принимал в нем участие как один из победителей отборочного конкурса, имея право на две песни, я сказал, что жертвую одной из них ради короткого монолога. Который, в общем, как бы и не монолог, а виртуальные цветы к виртуальному памятнику одного харьковчанина.
Я напомнил Успенскому его давнее утверждение о том, что идею первоапрельских юморин предложил Марк Розовский в 1964 году, и сказал, что это ошибка. Много раньше первоапрельский вечер состоялся в ХЭТИ (Харьковском электротехническом). Было это в сорок девятом году. Проводил тот вечер тогдашний комсорг института Миша Вайнер. О нем, его бесчисленных придумках и том вечере в городе ходили легенды. «Ровесник Октября», до войны окончил летное училище, во время войны летал к партизанам, красивый, с неизменной трубкой, он до лысины и седины был демократичным и молодым. Я поступил - уже не в ХЭТИ, а в ХПИ - в 1951 году, но изредка поздно вечером, по дороге из института домой, забегал к Мише (он тогда работал начальником ОТК на «Электроприводе») в квартиру на Фрунзе. И мы с Мишей и народом варили глинтвейн, трепались и пели студенческие песни.
А потом - начиная с пятьдесят третьего, - уже с нашим активным участием, были утверждение и расцвет жанра первоапрельских капустников на электроэнергетическом факультете ХПИ и в институте. И была знаменитая ленинградская «Весна в ЛЭТИ». И я рискну утверждать, что те капустники были в чем-то предтечей КВН, а студенческие песни тех лет - предтечей песен бардовских. Но все то было потом. А тогда, в сорок девятом, было начало. Неразрывно связанное с именем города, которому исполнилось триста пятьдесят лет.
Дочь привезла мне из Харькова проект Алексея Игоревича Муратова: создание компакт-дискового фильма «Харьков - генератор идей» («Умный Харьков»), направленного на формирование, как говорит автор проекта, имиджа интеллектуального центра мирового масштаба. В проекте содержался призыв к созданию общности имиджмейкеров Харькова.
Идея интересная, оправданная и актуальная. Помню прочитанные в газете еще в юные годы строки (по-моему, Бориса Котлярова):
А что такое Харьков? Ерунда.
В истории помянут очень глухо.
Он рос, как все другие города,
Лишь обогнав в размерах Богодухов…

Читать дальше...Свернуть )
Автор текста: zis_man
10 января, 2014

Честно говоря, я не помню, как на него вырулил. Копался в системах нотной записи, пытаясь понять "какой смысл пытался своими словами вложить автор в клювик птичке". И где-то попал на ссылку, что, дескать, был такой человек, который понимал, что именно происходит, как оно работает и создал общую теорию композиции, которую описал в двух томах своей знаменитой работы (о которой я слышу первый раз в жизни).
Решил посмотреть, кто же это такой умный.

(ремарка) Дальше идёт Генеральная пауза с ферматой (это такое обозначение в нотах, когда весь оркестр одновременно сидит молча, щёлкая клювом. Выглядит так G.P., а сверху фермата).

Потому что читаю следующий текст: "...советский и американский композитор, музыкальный педагог и музыковед, <...> в 1920-21 руководил Украинским симфоническим оркестром в Харькове, в 1922-28 годах - консультант Народного Комиссариата образования, поэт, математик, художник, скульптор, фотограф (ну это ладно), был другом Дм. Шостаковича и Льва Термена (о них чуть позже), был учителем по композиции Джорджа Гершвина и Гленна Миллера.
Иосиф Моисеевич Шилингер, также Джозеф Шиллингер (англ. Joseph Schillinger; (31 августа 1895, Харьков — 23 марта 1943, Нью-Йорк)

Читать дальше...Свернуть )

Лазка

Мне было уже 8 лет, и я хорошо помню день, когда мама неожиданно уехала в Одессу, и через несколько дней привезла к нам бабушку. Мы пошли с ней гулять к лиману, сели на траву, и бабушка вдруг спросила:
«Как бы ты отнеслась к тому, что умер дедушка?

Я уже догадывалась, что дедушки нет, но ничего не ответила.

   Лазарь Евсеевич Розенфельд

К дедушке и бабушке я приезжала по выходным, на каникулы, все лето жила у них на даче. Обычно, Лазка откладывал все дела, и занимался только мной. Мы играли в магазин, в шашки. Особенно я любила игру в города. Благодаря этой игре, я очень рано узнала названия всех столиц мира, и почти все города Советского союза. Каждый раз, когда весь запас названий городов на букву «я» был исчерпан, он или я, называли город Ямполь, и это был сигналом к безудержному смеху.

И мама, и бабушка рассказывали мне, как любил Лазка Витю и меня. Во время войны он писал из Самарканда племяннице Симе, в Москву. В основном, письма были посвящены моим "хохмам".

Помню огромный письменный стол, покрытый толстым стеклом. Под стеклом - мои и Витины фотографии. За дедушкиной спиной, на стене, в самодельных рамках, портреты его учителей и любимых учеников. Каждый раз, когда он получал монографию, и было фото автора, он аккуратно его вырезал, потом делал рамку, и, вешал на стенку, любуясь своей работой. Ведь в послевоенные годы не было в продаже рамок.
Я запомнила только один портрет: суровый старик, с седыми всколоченными волосами. Под портретом надпись: профессор Лондон. Скорее всего, Лазкин учитель.

Учеников было много. Почти все, в свою очередь, защитили докторские диссертации и занимались научной работой в медицинских ВУЗАх Советского Союза. Некоторые стали преданными друзьями, и не забывали бабушку и после смерти Лазки. Я знала, что дедушка был научным руководителем будущего Президента Украинской Академии наук академика Палладина. Он приезжал в наш Институт, где работал папа, останавливался в нашем доме, чем вызывал неудовольствие папиного и маминого начальства.

В доме бабушки и Лазки всегда были люди, за стол почти никогда не садились одни. В дни рождения на стол накрывали с утра. Целый день приходили поздравлять гости. Устраивать пышные празднества и банкеты было не принято. Поили чаем, бабушка пекла несколько пирогов с фруктами, торт, коробки конфет.
Летом, на дачу, приезжали студенты и аспиранты. Лазка приглашал их в кабинет. Не знаю, как они сдавали экзамены, но точно помню, что их оставляли обедать.

Лазка был намного старше бабушки, совершенно лысый. С маленькими рыжеватыми усиками. Когда было холодно, покрывал лысину черной "академической" шапочкой.

По словам бабушки и мамы, дедушка был остроумным, компанейским, и, несмотря на маленький рост и отсутствие волос на голове, пользовался колоссальным успехом у женщин. Так влюбилась в него и бабушка, юная красавица. Ведь ему тогда было уже сорок, и он считался старым богатым холостяком.

В воспоминаниях мама написала, что в Харькове, тогда столице Украины, у деда был большой , четырехэтажный дом на Черноглазовской улице. Поэтому и дом прозвали "черноглазовской красавицей". Все квартиры дома сдавались в аренду.



Но дедушка был не только образованным, профессионалом высокого класса, великолепно знающим русский и немецкий языки, но и очень умным человеком. Когда "пришла" советская власть, он знал: дом отнимут, пошел в органы и сказал, что дарит "черноглазовскую красавицу" Советам.


Немцы явились на Украину по приглашению нового, молодого украинского правительства: оно их призвало на помощь еще слабой Украине против захвативших ее большевиков. Немцы, конечно, этой оккупацией помогли больше всего самим себе. В сущности, я уверен, вся эта украинская самостийность являлась более немецкой, чем чисто украинскою затеей.
   Германия обязывалась оказать вооруженную поддержку украинской Раде для установления на Украине порядка и изгнания из нее большевиков. В вознаграждение за это она получала возможность сосать тогда еще богатую всякими пищевыми запасами Украину и облегчить свое материальное положение, становившееся чересчур критическим.
   Немцы повели дело захвата Украины необыкновенно энергично. Сразу были двинуты не маленькие отрядики, а настоящие, вполне достаточные боевые силы. Для вида (т.к. немцы объявили себя только союзниками украинцев) при них находились и украинские войска, но очень слабые и немногочисленные. Движение германских отрядов вглубь Украины (и параллельно с ним бегство большевиков) отличалось поразительной стремительностью. Не успели мы прочесть в газетах, что немцы захватили Киев, как уже распространились слухи (вполне правильные), что ими занята и Полтава; а затем скоро дошла очередь до Харькова.
 
Читать дальше...Свернуть )
После большевицкого переворота наступил некоторый хаос в жизни Харькова. Коснулся он и гимназии. Учебные заведения изо дня в день заваливались кучею циркуляров, требовавших немедленного проведения разных реформ в советском духе. Выполнять все эти циркуляры не было никакой возможности, тем более, что многие из них противоречили друг другу. Харьков в том году оказался столицей новой народившейся советской республики — так называемого Донкривбасса (т.е. республики Донецко-Криворожского бассейна). Министром народного просвещения этой республики являлся некто Жаков, бывший сельский учитель, человек довольно мягкий, гуманный и с виду немного жалкий. Он всегда ходил в косоворотке, под которою особенно была заметна его плоская, чахоточная грудь, в обтрепанных брючках и почему-то всегда забрызганном грязью пальтеце. У нашей гимназии с этим министром произошла маленькая коллизия. В то время к нам подал прошение о приеме в 7-й класс некий Грингауз, весьма великовозрастный еврей, за год до этого исключенный из другой харьковской гимназии. Педагогический совет, наведя справку о его летах (22 года) и о причинах его увольнения из гимназии, в приеме ему отказал. Тогда Грингауз обратился непосредственно к Жакову, и Жаков прислал нам бумажку: «Предписываю принять ученика Грингауза в 7-й класс». На это мы ему ответили тоже бумагой (тогда такие препирательства еще допускались): «Право приема новых учеников принадлежит исключительно педагогическому совету. Ни по каким распоряжениям со стороны, откуда бы такие распоряжения ни исходили, не может быть принят ни один учащийся». Тогда Жаков явился лично на ближайшее заседание педагогического совета и сказал: «Если вам не нравится слово ’’предписываю“, то я могу заменить его словом ’’прошу“». Тогда директор, Н.Н. Кнорринг, поставил вопрос: «Имеются ли новые данные для пересмотра уже состоявшегося постановления?» Ответ получался отрицательный, и Жаков ушел ни с чем. Так Грингауз в нашу гимназию и не поступил. Каким мифом кажется этот достойный, независимый образ действий педагогичского совета теперь, при новых, прочно установившихся хамских порядках в школе! (1924-1925).
   
Читать дальше...Свернуть )

О себе и о времени*

Анкета литературоведов и критиков

1. МЕЛЕТИНСКИЙ Елиазар Моисеевич.

2. Родился 22 октября 1918 года в Харькове.

3. Доктор филологических наук, академик Академии гуманитарных исследований (г. Москва, Россия); директор Института высших гуманитарных исследований (ИВГИ) при Российском государственном гуманитарном университете (РГГУ).

4. Мои родители: Мелетинский Моисей Лазаревич, из семьи ремесленников с юга России,инженер-строитель, начинал строить в Харькове (его брат, фабрикант, был расстрелян там в 1924 году), в 1921 году перебрался с семьей в Москву, где работал в разных учреждениях, в том числе на строительстве Московского метрополитена, очень талантливый математик и инженер. Отцу всегда хотелось, чтобы я стал его последователем; может быть, отчасти поэтому, став все-таки филологом, я изучал в юности математику, в зрелые годы — теорию относительности  и квантовую  механику, в своих филологических работах стал на платформу структурализма и стремился использовать математические методы анализа для решения некоторых гуманитарных проблем.

Мать моя — Марголис Раиса Иосифовна, врач-невропатолог. Мой прадед по матери был раввином в Латвии. Марголисы (как мне объяснили недавно в Израиле, в Музее диаспоры) восходят к знаменитому еврейскому теологу XI века Раши (Северная Франция), а последний — к роду царя Давида. Родители мои были уже к религии совершенно равнодушны и были типичными российскими интеллигентами начала ХХ века.

Читать дальше...Свернуть )

...Осенью 1992-го мы с женой и сыном переехали в Германию.

А летом 1995-го я получил посылку из Харькова – от моего товарища, техникумовского одногруппника Юры (Юрия Ивановича) Ковтуненко. В посылке было несколько увесистых шматов подтаявшего украинского сала, толстенный русско-немецкий словарь, новая книга стихов Бориса Чичибабина «Колокол» и письмецо. Из письма я узнал, что НИИ, в котором Юра работает, на грани развала, что Юрина жена возглавила какой-то центр учебных методик, и что в прошлом декабре не стало Бориса Алексеевича.

Я помянул Учителя скорбным стаканом и созвездьем любимых чичибабинских строк, а вскоре Юра сообщил, что вдова поэта – Лилия Карась-Чичибабина готовит к изданию литературное наследие Б.А.. И собирает воспоминания о Чичибабине. В том числе – воспоминания студийцев.

Информация сия ни к чему меня не подвигла.

Ибо не было толчка изнутри (а без него – ничего, кроме казёнщины, из-под пера не прольется). Кроме того, я продолжал считать, что некоторые мои воспоминания окажутся явно «не в кассу».


Читать дальше...Свернуть )

Profile

памятник, Харьков, университет, Каразин
ngeorgij
ngeorgij

Latest Month

Июнь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner