?

Log in

No account? Create an account
...Осенью 1992-го мы с женой и сыном переехали в Германию.

А летом 1995-го я получил посылку из Харькова – от моего товарища, техникумовского одногруппника Юры (Юрия Ивановича) Ковтуненко. В посылке было несколько увесистых шматов подтаявшего украинского сала, толстенный русско-немецкий словарь, новая книга стихов Бориса Чичибабина «Колокол» и письмецо. Из письма я узнал, что НИИ, в котором Юра работает, на грани развала, что Юрина жена возглавила какой-то центр учебных методик, и что в прошлом декабре не стало Бориса Алексеевича.

Я помянул Учителя скорбным стаканом и созвездьем любимых чичибабинских строк, а вскоре Юра сообщил, что вдова поэта – Лилия Карась-Чичибабина готовит к изданию литературное наследие Б.А.. И собирает воспоминания о Чичибабине. В том числе – воспоминания студийцев.

Информация сия ни к чему меня не подвигла.

Ибо не было толчка изнутри (а без него – ничего, кроме казёнщины, из-под пера не прольется). Кроме того, я продолжал считать, что некоторые мои воспоминания окажутся явно «не в кассу».


Читать дальше...Свернуть )
К сожалению, только сейчас осознаёшь, что, кроме тебя, знавшей и тесно общавшейся в молодости с поколением позапрошлого века (и с придыханием слушавшей их воспоминания), уже никто ничего рассказать не сможет...
    В 1961 году мне посчастливилось выйти замуж не только за очень умного и вообще замечательного человека, но и войти в семью потомственных интеллигентов-дворян, коих, как известно, в нашем государстве оставалось тогда очень мало. Таким был отец моего мужа Георгий Николаевич Васильев, выпускник юридичес¬кого факультета Петроградского университета 1917 года. Одновременно отец, как мы его звали, слушал лекции по экономике и к моменту окончания университета владел пятью языками. В первые годы революции Георгий Васильев жил в Полтаве, где его отец, Николай Иванович, служил учителем русской словесности в мужской гимназии. Николай Иванович глубоко уважал украинскую народную речь, хотя окончил Киевский императорский университет им. Святого Владимира (теперь Киевский национальный университет им Т. Г. Шевченко) и получил степень кандидата по славяно-русскому отделению историко-филологического факультета.

Читать дальше...Свернуть )

Феликс Рахлин:

  Мне привезли из Харькова три маленьких книжицы, из тех, что вышли недавно там в издательстве «Права людини». Каждая – очень небольшим тиражом: от 100 до 300 экземпляров. Сообщаю это, чтобы сразу же отсечь у редакторов и читателей мысль о том, что перед ними «скрытая реклама». При таком-то тираже авторы давно эти книжки раздарили, и вам, уважаемые, их просто не достать! Но мне хочется рассказать о них для того, чтобы как можно больше людей узнали о запечатлённых там событиях, явлениях и людях из истории харьковского политического и литературного андеграунда..

Читать дальше...Свернуть )

Наш человек в Эссене

В последнее время бывший харьковчанин Владимир Ландкоф ищет и находит повод посещать родной город.
Два года назад это было открытие авторской художественной выставки «АРТ-итектурные эскизы». Сейчас — на презентацию своей новой книжки.
Литератором Владимир («можно просто Димс») стал недавно — 10 лет назад. А вообще, в 1969-м он закончил Харьковский художественно-промышленный институт. Промышленный дизайн… Занятие им в СССР было не очень популярным делом.
— Неверное утверждение, — возражает Димс. — В СССР был спрос на промышленный дизайн. Давным-давно я работал во Всесоюзном научно-исследовательском институте технической эстетики (ВНИИТЭ) главным специалистом отдела эргономики. Потом его, понятное дело, не стало. А под конец мы занимались проектированием диспетчерских пунктов управления на железной дороге. При этом сотрудничали непосредственно с Министерством путей сообщения СССР, сделали много вариантов разных диспетчерских пунктов. Их интерьер, даже здания… Но уже шел конец 1980-х годов. Стране стало не до этого…
— Зато теперь, в независимой Украине… В начале октября Виктор Пинчук открыл в Днепропетровске современный электросталеплавильный завод «Интерпайп Сталь», интерьер и экстерьер которого оформил модный датский художник Олафур Элиассон. Правда, пока для нашей страны это уникальный случай.
— Ну вот. А мы говорим о конце 1980-х… В 1991 году я с семьей — женой и 9-летним сыном — уехал в Германию. Вроде как в гости к своему хорошему знакомому. А потом правдами и неправдами нам удалось остаться в Эссене.

Читать дальше...Свернуть )

Харьков

АНАТОЛИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ ВИШНЕВСКИЙ:

Харьков — мой родной город, я родился и вырос в Харькове, окончил Харьковский университет. Это уже много, но это еще не все. Получилось так, что на какое-то время Харьков стал, если можно так выразиться, ареной моей профессиональной деятельности, а затем и предметом научных исследований.
После окончания университета я работал в проектном институте Гипроград, где разрабатывались проекты планировки городов — не только Харькова, но я больше всего занимался Харьковом. Тогда, при Хрущеве, разворачивалось массовое жилищное строительство, я участвовал в составлении проектов планировки микрорайонов, крупных городских районов, а самое главное ‒ генерального плана Харькова. А позднее, когда поступил в аспирантуру Киевского института градостроительства, темой моей диссертации стала Харьковская агломерация. В те времена агломерациями у нас почти никто не занимался, моя работа была одной из первых в СССР на эту тему.

Читать дальше...Свернуть )

Харьков, 1941 - 1943 гг.

Ниже выложены воспоминания, которые оставил умерший год назад академик Виктор Валентинович Ерёменко, мой научный руководитель.

Спрашиваете, что я помню? День за днем, годы 1941-1943 гораздо лучше того, что было вчера или позавчера...
К началу войны мне почти исполнилось 9 лет, детские впечатления живы и запоминаются на всю жизнь.
Отец мой — Еременко Валентин Никифорович — украинец, мать — Цин Наталия Мироновна — еврейка. Они развелись, когда мне было немногим более 2-х лет, и к началу описываемых событий были во вторых браках. Второй муж мамы — Евгений Станиславович Боровик — был очень добрым, много времени уделял мне. Немного грустными были редкие встречи с отцом, но довоенное детство моё было счастливым. Мама и отчим работали в ОСГО (Опытной Станции Глубокого Охлаждения) — филиале Криогенной лаборатории Украинского Физико-технического Института (УФТИ), основанной выдающимся физиком Л. В. Шубниковым, погибшим в недоброй памяти 1937 г.
ОСГО располагалась в Липовой Роще — в то время загородном дачном районе. Сочетание благоустроенного жилья почти европейского уровня с замечательной природой — огромный фруктовый сад, хотя и заброшенный, переходящий в парк, неподалеку чистая в то время речка Уды, с современно оборудованной лабораторией — всё это создавало особую атмосферу, приподнятое настроение у людей, меня окружавших .

Читать дальше...Свернуть )
Уверен, не мне одному временами приходит в голову эта «оригигинальная» мысль: как было бы здорово, если бы люди, читающие наши краеведческие тексты и смотрящие альбомы, присылали свои воспоминания о тех или других харьковских местах, фотографии из семейных альбомов, снятые на прежних харьковских улицах. Как бы ожили эти наши тексты и альбомы! Время от времени я бросал эти предложения в массы. Не сказать, чтобы был очень живой отклик, но случалось. Ниже - рассказ о последнем удачном «улове».
Несколько месяцев назад мне понравился комментарий к выложенному мной в Ютубе альбому о Клочковской улице (https://www.youtube.com/watch?v=kx0eqORH1nA) от Татьяны Борисовны Мироновой, жившей в одном из домов на Клочковской более 50 лет назад, и я предложил ей написать воспоминания. И она согласилась! И прислала фотографии, которые украсили альбом, и текст, который выложен ниже. Спасибо!

Мой рассказ - о доме по Клочковской, 37, где я родилась и жила с 1957 по 1970 год. Этого дома, как и всего квартала на Клочковской, сегодня нет. Дома были снесены в 70-х – 80-х годах. Сегодня это район заросшего пустыря за стеной, бассейна «Акварена» - напротив Балки (т.е. книжного рынка). Исчезли дома, сходит поколение живших в них людей. Пройдёт совсем немного времени и в памяти города о нашем районе, о нашей жизни не останется ничего. Белое пятно. Уже сейчас в сети почти нет фотографий прежней Клочковской. Разве что прилетит какой снимок от бывших оккупантов.



Дом наш был, наверное, единственный четырехэтажный в этих кварталах. Когда кто-то шел к нам в гости в первый раз, родители говорили: "СпУститесь по Кравцова вниз, перейдёте дорогу, наш дом один 4-х этажный, серый - сразу увидите".



Вот он – дом 37, в полной красе - дореволюционный доходный, добротный. Фасад довольно скромный и сдержанный, как у большинства домов в округе. Мы считали дом четырехэтажным, поскольку были заселены все четыре этажа, хотя правильней, конечно, говорить «три с половиной». Мы жили на 3-м.
В полуподвальном этаже заселены были комнаты, выходящие на улицу, в помещениях, выходивших во двор, были «сарайчики». Основные квартиры располагались на втором и третьем этажах. До революции - по две квартиры на этаже, обе они выходили на парадную лестницу и имели черный выход во двор.
Интересным был 4-й этаж. Поднявшись по парадной лестнице, сразу (без двери) попадаешь на большую площадку-кухню, где стояло много газовых плит, и выходили двери комнат и туалет. До революции, очевидно, в этих комнатах жила прислуга и сдавались недорогие комнаты.
Дом был интересно спроектирован. Обычно лестничные площадки располагаются параллельно улице, а в этом доме –
перпендикулярно. Одна квартира целиком выходила окнами на улицу, другая - во двор. Правая (северная) стена примыкала к соседнему 39-му дому – поэтому на лестнице не было окон. Наверху было световое окно, снаружи напоминавшее голубятню. Из него свет попадал на лестницу и на верхнюю площадку-кухню. Внизу же на лестнице всегда был полумрак.
Имя архитектора и год постройки мне узнать не удалось. Собственником дома по списку домовладельцев на 1913 год назван (или названа?) Коваленко А.И. Жили ли бывшие хозяева в мое время в доме, я не знаю.



Изначально в доме Коваленко на каждом этаже было по 2 квартиры - из 4 или 5 комнат. Точно не знаю: когда мы жили, их уже "уплотнили". Из одной большой квартиры сделали три. Наша изолированная двухкомнатная, №5, выходила на парадную лестницу. Другая, тоже изолированная, в одну или в две комнаты, с балконом во двор, имела выход на черную лестницу. Эта лестница была очень узкая, крутая, темная. Из третьей квартиры, однокомнатной, был сделан отдельный выход на площадку парадной лестницы. Квартира эта - изолированная, но в ней не было ни воды, ни слива. Чтобы набрать или вылить воду, нужно было идти или наверх на общую кухню, или вниз, во двор (на одной из фотографий виден кран в стене дома). Когда соседу из этой квартиры ампутировали ногу, ему приходилось передвигаться по лестнице с костылем в одной руке и с ведром в другой. Конечно, когда мы были дома, воду брали у нас.



"Уплотняли" квартиру интересно – просто закрыли двери и задвинули их шкафами. Когда соседка Циля Моисеевна готовила фаршированную рыбу, дивные запахи проникали в щели к нам.
Из другой полной квартиры тоже сделали три. Так вместо двух квартир на этаже стало шесть.
Комнаты в доме были небольшие, примерно 12 кв. м., с толстыми стенами и высокими потолками. В этих 12-метровых комнатах жили по два, а в большинстве - по три человека. У нас в двух таких комнатах жили четверо. Места было настолько мало, что брат спал на раскладушке, которую на день убирали.
Кухня, прихожая, туалет, ванна - каким-то чудом размещались в бывшей прихожей прежней большой квартиры. На 5-6 метрах в
прихожей (она же кухня) стояли маленький столик, холодильник, шкаф, в глубокой нише – плита, раковина, ванна, накрытая складывающейся доской, на доске кухонная посуда. Тесно. Когда папа сидел за столиком, плечо упиралось в дверь туалета. Ни душа, ни колонки еще не было, всё это появилось позже. Воду грели в выварке и выливали в ванну.



В доме было свое, как сейчас говорят, автономное, отопление. Со двора в полуподвале была кочегарка, топили углем, и очень хорошо. Кочегар, по просьбе жильцов, в морозы поддавал жару.

Улица была довольно пыльная и грязная. Во время дождей, как и сейчас, было много воды. Машины, рассекая, поднимали брызги, и первые этажи были в грязи. Это видно на всех фото. Если случалось на улице попасть в дождь, приходилось спиной прижиматься к стене, но и это не спасало. Летом, как и везде, было много пыли. За ехавшими машиной или трамваем поднимался хвост пыли – закрывай глаза. Но каждую весну, перед 1 мая, все дома приводили в порядок, белили и красили, и они имели пристойный вид.



В те годы по Клочковской проходили три трамвайных маршрута – «Аннушка» (марка «А» - по кольцу), 13-й и 15-й. Ближайшая от дома остановка была на Бурсацком спуске, и, если при выходе из дома я видела поворачивавший от стадиона трамвай, то успевала домчаться до остановки. Конечно, когда тебе 11-12 лет!
В домах была жизнь, вечером за окнами горел свет, часто это были оранжевые абажуры с бахромой ( не равнодушна к ним всю жизнь). Люд жил разный. И простые работники, и военные, врачи, преподаватели. И национальности разные - украинцы, русские, татары, евреи. Жили мирно и дружно.
Вообще-то, район считался не очень благополучным. Но, очевидно, «своих» не трогали. На моей памяти, никаких эксцессов не было, хотя брат мог возвращаться домой довольно поздно.



Немного о дворах. Во двор обязательно вела подворотня. Она была во всех домах на Клочковской. Без нее никак. Я ее не любила. Темная, грязная, там стояли железные ящики для мусора и мимо них нужно было проскочить, чтобы попасть во двор.
Все дворы до реки были застроены. Знавший эти места мог, зайдя со стороны Мордвиновского, выйти к мосту у Благбаза.



Дома были одно- или двухэтажные, разные. Одни, особенно маленькие, при хороших хозяевах, были очень крепкие, с газом, котлами, чудными палисадниками. Но были и очень ветхие. Не забуду, как мы с мамой зашли зачем-то в один дом, в котором лежал старик с тазом на животе, в который с потолка капала вода. Эта картина всю жизнь у меня перед глазами.





Дворы утопали в зелени. Фруктовые деревья, клены, ясени, тополя, особенно много было акаций. Розовыми гроздьями они свешивались на улицу через стену стадиона. Старая белая акация была и под нашим окном.
Особенно хороша была улица Кравцова. Акации росли по обеим её сторонам, сходились кронами к середине улицы - и так до самой Рымарской. Весной, когда они цвели, …это было божественно! А зимой, когда выпадал снег, заснеженные ветви акаций смыкались в волшебный шатер. И ты поднимаешься вверх на Рымарскую... И тропинка еще не протоптана... И замираешь в восхищении перед этой красотой…

По Кравцова мы ходили каждый день. Родители на работу, я в садик на Рымарской, потом в школу на Красина. Улица тихая, все, похоже, друг друга знали. Вечером сидели на балконах, могли пить чай. Возле дома 17, который живший в нём Борис Яковлевич Фельдман в своих воспоминаниях назвал «муравейником», женщины по вечерам выносили стулья и сидели прямо на улице. Дома там стали сносить почему-то одними из первых.
Дом на Клочковской, 37 – второе наше жильё на улице. Когда после войны, в 1947 году, папа, полковник Борис Алексеевич Сарапкин, был направлен в Харьков, семью (меня ещё не было) поселили в доме на Клочковской, 36.



Это была комната на втором этаже, без удобств, туалет во дворе. Холод зимой. Как рассказывала мама, на стену для тепла повесили ковер. Но стена так постоянно к утру промерзала, что ковер за зиму сгнил и его выбросили. Через несколько лет отцу дали квартиру в доме 37, где уже родилась я.



Теперь, узнав, что Гурченко жила в 38-ом доме, понимаю слова мамы, что ее хорошо знали, что она «гоняла с мальчишками», а потом, после «Карнавальной ночи», когда всех удивляла ее осиная талия, говорили, что Люська ничего не ест.
Помню я и самый известный на Клочковской из снесенных, 43-й дом, была там зачем-то с мамой. Дом впечатлял, раз я его помню, но показался очень ветхим. К нему с Мордвиновского можно было пройти дворами, а от Клочковской он был отгорожен серой стеной. Эта стена тянулась весь квартал от углового флигеля до входа на стадион «Спартак».



На улице были необходимые магазинчики. На углу Бурсацкого продовольственный, потом очень старая аптека. там даже долго висела мраморная мемориальная доска, но аптеку, жаль, уже закрыли (об этой аптеке – небольшая статья Н.П.Аржанова в конце моего текста), маленькое фотоателье. Посреди квртала в доме 33 была булочная, на углу Мордвиновского, в 41-м доме, - бакалейный магазинчик, на другом углу, в 43-м доме, в подвале, - маленький молочный. На четной стороне, в 36-м доме, внизу булочная – она видна на фото. Судя по всему, это тот магазин «Хлеб», который в своей книге вспоминает Гурченко. В 38-м доме был интересный магазин «Мерный лоскут», где задешево можно было купить остатки тканей.
За мясом, овощами ходили на Благбаз – Благовещенский базар, Центральным рынком его еще никто не называл.
Слева от нашого дома была маленькая одноэтажная парикмахерская, куда ходили все женщины округи.

Конечно, условия были далеки от идеальных. И понятно, что все рады были получить нормальные изолированные квартиры. Из домов начали отселять в конце 70-х – начале 80-х. Точно не скажу, поскольку мы 22 апреля 1970-го года, в день столетия со дня рождения вождя, переехали на новую квартиру. В школу я ушла со старой квартиры, а вернулась уже в новую.



Но сам снесенный район, дома жалко. Типичная харьковская застройка XIX – начала XX века. Купеческий, мещанский Харьков. Строили добротно, с купеческой обстоятельностью, надолго, для себя. Наверное, можно было отреставрировать, сохранить это историческое пространство – отдать под мастерские художникам, открыть кафешки и ресторанчики, фотостудии, отельчики и пр. Ведь район-то, по сути, небольшой. Но не случилось. Только память.



В самом доме я больше никогда не была. В нашу квартиру кого-то заселили. Мама продолжала общаться и дружить с соседями. С их детьми долгое время (и когда выросла) поддерживала отношения и я. Это главный неонатолог Харькова, всегда элегантная, остроумнаяТаня Байлова (Бублий); замечательный врач Областной детской больницы, умница и красавица Беллочка Шешеловская... Семья Татьяны Юрьевны жила во дворе по Клочковской, 39 в двухэтажном доме с большим балконом. Белла Яковлевна с мамой и бабушкой жила в упомянутой мною комнатке-мансарде под крышей дома 37.
Иногда, проходя по Клочковской, я понимала, что дом расселяют и готовят к сносу. Когда конкретно, конечно, не знала. Да и сейчас не знаю, когда точно его не стало. Но помню, что говорила себе: «Надо, надо выбраться поснимать». И потом даже боялась опоздать.
Вернулась я к дому с фотоаппаратом в начале 80-х, чтобы сделать, «прощальные» фотографии. Дом был уже отселен, парадная дверь забита, окна выбиты. Мой большой в детстве двор оказался таким маленьким! И старой акации уже нет…

Мне приятно писать эти воспоминания. Может быть, потому, что в этом доме я была счастлива. Конечно, благополучное детство, любящая семья… Но, видимо, не только это. Моя мама, прожив 90 лет, в конце жизни тоже говорила мне, что самые счастливые ее годы были именно там, в доме 37 на Клочковской...




P.S. Статья Н.П.Аржанова о маленькой старой аптеке по Клочковской, 23.
https://zvezda.kharkov.ua/ru/razvitie-aptechnoy-seti-harkova-i-gubernii-v-1890-1905-gg-i-chast.html
Исторические аптеки, что ни говори, имеют свою душу (habentsuaanimaapothecae) и свой характер. Аптека на углу ул. Клочковской и Бурсацкого спуска, ставшая пятнадцатой в Харькове (кстати, №15 она носила и в советское время, и потом), была по характеру полной противоположностью аптеке Дамрофа-Гуревича: всю долгую жизнь она скромно прожила в одном доме, не перескакивая с места на место ради того, чтобы покрасоваться на глазах отцов города.
Большой угловой дом с оценочной стоимостью 20100 руб. по крайней мере с 1880 г. принадлежал Ивану Дмитриевичу Ольхову (Ольховому), который сначала значился в списках крестьянином, затем – купцом. С 1895 г. его совладельцем стал еще один купец – Михаил Дмитриевич Ольхов (вероятно, брат).
Дом Ольховых, носивший, как и сегодня, №23, стоял на бойком месте – у входа на Бурсацкий мост через Лопань, соединявший центр города и ул. Клочковскую с Благовещенским рынком: место для новой харьковской аптеки было выбрано удачно.
Разрешение на ее открытие получил в 1896 г. опытный (диплом 1878 г.) провизор В.П.Фолькман – немец и лютеранин. Откуда он приехал в Харьков, установить не удалось: Виктор Петрович, по-видимому, прежде не состоял ни содержателем, ни арендатором, ни управляющим вольных аптек, а потому и не попадал в РМС. У В.П.Фолькмана был, по-видимому, брат-провизор Александр Петрович (диплом 1895 г.); в 1912 г. он управлял аптекой на Пресне в Москве, в 1916 г. переехал в Харьковскую губернию, где управлял аптекой Старобельского уездного земства.
В Харькове семья В.П.Фолькмана жила на ул. Епархиальной (ныне пока Артема), д. 30. У Виктора Петровича было четыре сына, но продолжателями семейного бизнеса они не стали. Потомки Фолькманов и сегодня живут в городе.
Фолькман В.П. содержал Клочковскую аптеку 16 лет, и почти все время лично управлял ею. Лишь на два года он брал наемного управляющего - провизора Пинхуса-Давида Юдковича Шапиро. Все это время численность персонала аптеки не менялась – 4-5 человек. Не случалось в ней и скандалов: провизор-немец работал честно, не пускался в авантюры, гнушался сомнительными гешефтами.
Что вынудило Виктора Петровича, любившего свое дело, продать Клочковскую аптеку в 1912 г.? Скорее всего, состояние здоровья и возраст (как минимум 60 лет). С 1913 г. и до революции новым владельцем аптеки в доме Ольховых являлся А.М.Биленко. Этот провизор, на 20 лет младший В.П.Фолькмана (диплом 1897 г.), приехал в Харьков из г. Карачева Орловской губернии, где владел аптекой.
Переход Клочковской аптеки в руки Биленко был не победой славянства над немцами, а проявлением общего для Харькова тренда: провизора с украинской фамилией звали по одним данным Абрам Менделевич, по другим – Авраам Михелевич.
Советское время достойно поддержало эту еще дореволюционную традицию: в 1920-е гг. аптекой №15 управлял Мальцман, в 1930-е гг. – Левинзон.
При всем различии в характерах аптеку №15 постигла та же судьба, что и ее суетную сестру №1. В январе с. г. она еще торговала, но весной покинула насиженное место, а на окнах брошенного помещения появилось объявление «Аренда» (рис. 8).
Итак, Клочковская аптека – натура, уходящая на глазах. Уходит эпоха findesiecle, оставляя пустоту, которую не заполнить фармамаркетами с компьютерами и всеми понтами науки провоцирования ненужных покупок.
...Харьков постепенно «приходил в себя» после оккупации. На улицах стали продавать мороженое, а в передвижных (на колёсах) фургончиках отпускалась газированная вода (с красным сиропом – за 3 копейки, без сиропа – за одну – но, кажется, такие цены были чуть позже, после денежной реформы).
Сироп изготовлялся без сахара, на сахарине – сладковатом органическом химическом заменителе с добавлением какого-то пищевого красителя. Лишь в конце войны появились «сельтерская вода») - с уточняющей надписью: «с натуральным сиропом на сахаре». Эта вода стоила дороже и первое время попить её собирались очереди...

...Зимой 1944-45 гг. в Харькове (как и в других больших городах страны) на улицах было ещё много нищих и безногих инвалидов. Последние передвигались, сидя на маленьких, сбитых из обрезков дощечек и фанеры сиденьях-тележках, с прикреплёнными к ним снизу «колёсиками» - шарикоподшипниками. При перемещении по улицам такие инвалиды, отталкиваясь от земли (тротуара) специальными дощечками с ручками, напоминающих мастерки каменщиков, производили при своём движении неимоверный грохот (от вращающихся подшипников).

Как следовало из данных правоохранительных органов тех времен (http://mgsupgs.livejournal.com/910105.html), таких инвалидов в областных городах страны набиралось около 200 тыс. человек. Среди них более 70-ти процентов составляли инвалиды войны и труда. По мнению представителей советской власти, подобное явление позорило страну-победительницу. Поэтому после окончания войны таким инвалидам запретили появляться на улицах больших городов. Некоторые, кому повезло, стали учиться ходить на протезах, если их удавалось получить (как правило – только раненным, имеющим достаточно высокие правительственные награды). Протезов наша промышленность тогда выпускала очень мало, а об инвалидных колясках тогда даже и не слыхивали вообще. Поскольку пособия по инвалидности не обеспечивали сносного существования таких жертв войны, большинство наших безногих бывших воинов занимались вынужденным попрошайничеством. Лишь очень редкие «счастливцы» попадали в немногочисленные дома инвалидов, где за ними был хоть какой-то уход…

Властями было решено искоренить «нищенство», определив попрошаек в «закрытые» дома инвалидов и престарелых, убежать из которых они не смогли бы.
Соответствующие учреждения преобразовывались в дома закрытого типа с особым режимом. Для многих были избраны удалённые места, например, был устроен лагерь инвалидов Второй мировой войны на острове Валаам (в северной части Ладожского озера), куда после Второй мировой войны в 1950—1984 свозили всех таких пострадавших. Находился он в бывших монастырских зданиях Валаамского монастыря.

В 1998 г. мне довелось побывать на этом острове и увидеть немногие, в разной степени сохранившиеся и ухоженные (монахами окрестных обителей) захоронения этих инвалидов, доживших свой век в фактическом забвении и неизвестности...
Встречалось на улицах Харькова и немало покалеченных (часто безруких или безногих) детей и подростков – жертв беспризорного любопытства (попыток разрядить неразорвавшиеся снаряды...).

...В людных местах – на базарах, возле кинотеатров, да и на улицах - часто попадались «странные», психически нездоровые личности – из бывших фронтовиков (с ранениями головы – травмами головного мозга) или из мирных жителей, попавших во время оккупации в жернова немецкой машины уничтожения (чудом спасшихся из немецких душегубок, либо насмотревшихся на расправы над близкими). От таких переживаний они в различной степени лишились разума либо просто адекватной реакции на окружающих людей и обстановку. При них обычно были справки, в которых сообщалось, что они являются инвалидами и требуют чуткого внимания и снисхождения… Некоторые из них, преувеличивая свою болезнь, часто демонстрировали свою "нервность» и «психоз», скандаля по любому поводу и добиваясь тем самым «снисхождения»: никогда не стояли в очередях, могли схватить на рынке товар у любого продавца и спокойно уходить, несмотря на «вопли» хозяина... Некоторые терроризировали так целые районы города.

Один такой «комиссованный» по ранению «фронтовой псих», по имени «Жора» - сравнительно молодой и красивый парень – шарахался и по нашей Сумской улице (обычно от театра Украинской драмы до парка (памятника) Шевченко). И, если ему кто-то не нравился, спокойно вынимал из кармана нож и с каким-то безумным раскатистым смехом подносил его к чужому горлу… Помню, как однажды он с ножом гнался за каким-то приличным на вид пожилым мужчиной, который спасся лишь забежав в наш подъезд.
Малочисленная милиция с такими старалась не связываться. Если же их всё же пытались как-то угомонить, они часто закатывали дикие истерики – «приступы» с пеной у рта, демонстрируя вылезающие из орбит глаза …

...Мама, работала кассиром в ХТУ, что было удобно - рядом с домом. Она собирала и учитывала выручку у кондукторов. Выручку необходимо было отвозить в банк (недалеко, на площади Тевелева). Когда по какой-то причине ей не давали сопровождающего сотрудника (охранников в штате городских организаций тогда не было вообще), она брала меня (летом, когда я не учился в школе), и мы ехали в любом троллейбусе (заходили через переднюю дверь !) и, не доезжая до остановки, нас («по указанию начальства») на повороте высаживали прямо против дверей банка… Моё участие в таких «операциях» было подстраховкой – чтобы в случае нападения на кассира-маму, пацан «громко вопил и звал на помощь». Благо - вся поездка от конторы ХТУ до банка занимала всего 5-7 минут. За всё время маминой работы, к счастью, никаких ЧП не случалось.

В целом, в Харькове, где после немецкой оккупации, в 1944-46 гг., ещё толком не наладилась нормальная жизнь, а органы милиции из-за нехватки кадров были плохо укомплектованы, вовсю свирепствовал бытовой бандитизм (подобная обстановка хорошо передана в фильме С. Говорухина «Место встречи изменить нельзя). Та же «Чёрная кошка» была известна и в Харькове… Что ни день соседи обсуждали очередную выходку «банды кошек» в том или ином районе города…
«Чёрная кошка» - это обобщённое нарицательное наименование городских банд, которые после своих «актов» оставляли на стенах ограбленных домов или магазинов стилизованные рисунки кошек и соответствующие надписи. Они «специализировались», преимущественно, только на квартирных и магазинных грабежах. Банки и государственные организации бандиты обычно не трогали. Там «пахло знакомством» с КГБ, с которым ворьё предпочитало не связываться…

…Как-то утром по пути в школу, переходя Пушкинскую улицу возле комиссионного магазина на углу, я заметил несколько суетившихся милиционеров, которые что-то вытаскивали из помещения и клали в грузовик. Когда они снова вернулись в магазин, любопытная маленькая обезьяна в коротких штанишках с портфелем в руке, естественно полюбопытствовала: «что поклали?» - встала на колесо и заглянула за борт грузовика. Там на дне кузова лежало непокрытое тело человека (труп!), видимо сторожа, с разрубленной «вдоль» головой, где – ужас! - были видны все анатомические детали извилин человеческого мозга… Я чуть ли не кубарем скатился с машины и, потрясённый, потащился в школу. Эта страшная картина стояла всё время в моих глазах спустя ещё много дней…
Но, замечу, таких организованных и наглых банд, как в «лихие 90-е» (да и сейчас), тогда, всё же, не было !

Особый вид имели базары, где во время всей войны всё, в основном, только обменивалось и совсем редко продавалось (деньги обесценились). Школьные учебники только "обменивались". Перед началом учебного года по рынку ходили толпы учеников и, держа связки уже ненужных («пройденных») учебников, громко наперебой кричали что-нибудь такое, например: «арифметику или природоведение за такой-то класс меняю на историю с задачником по алгебре в придачу за следующий класс». Существовали свои расценки и правила обмена книг. Были и спекулянты – шустрые бывшие школьники-бездельники, которые перепродавали и меняли редкие новые изданные учебники, которых было очень мало на рынке…

Иногда (раз в полгода) объявлялось, что по линии американской помощи» в таком-то месте будут выдавать бесплатно поношенную одежду, присланную американскими трудящимися для граждан СССР или какие-то продукты, присланные «из Америки». В 90-е годы "перестройки" (см. далее в других главах - если успею их написать) это называлось "сэконд хенд". Соединённые Штаты Америки были тогда нашими союзниками в войне против гитлеровской Германии и, пока наши красноармейцы проливали кровь в борьбе с фашистами, американцы предпочитали «откупаться» кое-каким оружием и товарами, сами не участвовали в войне (никак не хотели начинать непосредственные военные действия). Из этой «американской помощи» запомнились банки свиной тушенки (её, как и прочие американские продукты, в шутку так и называли – «второй фронт»).

Тушёнка обычно выдавалась в качестве пайка (кажется, большая банка в месяц на человека) и вскоре стала разменной монетой на всех базарах. Также через «второй фронт» я познакомился с резиновой жвачкой, которую, как и многие, увидев впервые, старательно пытался разжевать и проглотить… Ещё, помню, достались нам как-то по распределению американские армейские ботинки из красной кожи с блестящими металлическими подковами, которые были проданы (точно помню!) за 500 руб., на которые были куплены тушенка и несколько буханок хлеба.
По карточкам в 1945 г и до денежной реформы иждивенцам (школьникам, студентам и неработающим старикам) выдавали по 250г. хлеба, затем норму увеличили и стали выдавать по 300 г. в день до самой денежной реформы 1947 г., когда карточки отменили. Остальные продукты выдавались по такой норме: мясо – 500 г., жиры – 300 г., сахар – 400 г., крупа – 600 г. – всё на МЕСЯЦ!

Многие люди иногда по нескольку дней не «отоваривали» хлебные карточки, после чего можно было сразу взять целую булку (батон) с довеском. Довесок обычно съедался, а буханку можно было продавать или менять на что-то другое… Потерять карточку с талонами - было большой катастрофой для семьи. Карточки не возвращались, не возобновлялись, и потерявшие карточку несчастные люди до следующего месяца не получали ни крошки хлеба, бедствуя и перебиваясь, кто как мог…

Из-за перебоев в городе с электричеством, часто приходилось варить пищу на самодельных «печках». На чердаке нашего четырёхэтажного дома (лучшего места в центре города негде было найти !) жильцы устанавливали каждый себе «печку» из сложенных впритык (снизу и по бокам) нескольких кирпичей, разжигали маленький костёр из собранных (кто где смог) щепок, и варили-разогревали свою еду, бдительно следя, чтобы не случилось пожара. Приходя со школы я первым делом разжигал свою «печь» и разогревал какой-нибудь суп…

На соседнем «костре» обычно «колдовала» над своим варевом соседка – мадам Белая. Это была русская реэмигрантка – эмигрировавшая с мужем-«меньшевиком» (как она, не скрывая того, говорила сама) после Гражданской войны в Швейцарию (где тот умер) и перед самой войной каким-то образом сумевшая опять вернуться в СССР. Соседи полагали, что мадам Белая (с ударением на последнем слоге-букве фамилии, как принято говорить по-французски) - на самом деле была «наша бывшая шпионка». Во время войны в эвакуации она работала в каких-то органах, а потом попала в Харьков, где ей выделили квартиру (как «почётной» пенсионерке, что ли ?) в одном доме с нами. Ей было, наверное, уже лет под 70.
Что меня в ней интересовало – это, конечно, её рассказы о Лозанне, где она жила до войны, и чудесном Женевском озере, на котором её «катали на лодочке»… И, главное, она прекрасно говорила по-французски – на языке, который я только начинал постигать в школе. Её рассказы о «загранице», естественно, пробудили у меня соответствующий интерес к Европе и, в частности, к Франции, где мне довелось побывать лишь спустя почти 60 лет (когда некоторое время работал в университете г. Монпелье). Конечно, весь облик этой «бабушки» с её грассирующей французской речью, варившей на чердаке свой суп, производил на меня большое, хотя и довольно странное впечатление…

…Сразу после войны из Германии вернулся двоюродный брат Фиры. И не один. У какого-то старого штатского немца этот брат Шура приобрёл очень красивую учёную овчарку Джильду ("тёзку" героини оперы Верди "Риголетто") . Немец не мог прокормить эту красавицу в голодной послевоенной Германии и, как рассказывал Шура, буквально со слезами на глазах отдал её за какие-то продукты. Вернувшись в Харьков, Шура поступил учиться заочно в мединститут, работая «ночным санитаром» – дежурил на «скорой помощи». А Джильда «самостоятельно зарабатывала» себе и ему на жизнь, охраняя (тоже по ночам) только что открывшийся в городе первый большой коммерческий магазин, - «получала» две (!) «усиленные» продовольственные карточки (на себя и на своего хозяина, т. е Шуру).

Вечером тот отводил её "на службу" в магазин, где её запирали внутри на ночь для охраны помещения. После завершения собачьего «ночного дежурства» Шура забирал её и приводил домой. Когда он приходил утром с дежурства за ней в магазин, Джильда, скучавшая без хозяина, радостно повизгивала от радости и, первым делом, они буквально «бросались в объятия» друг к другу и смешно обнимались. Несколько раз я был свидетелем таких сцен, когда Шура брал меня с собой. Заскучившаяся рослая овчарка стоя на задних лапах и, положив передние на плечи своего хозяина , старалась его облизать.
Днём они «отсыпались» после своих дежурств, «завтракали и гуляли». И так каждый день - до вечера. Собака была ласковая, но строгая. К родственникам Шуры,
знакомым и гостям относилась индифферентно, но «фамильярности» по отношению к себе не допускала.

Что однажды потрясло мое воображение – это случай, когда в одну из попыток воров ночью проникнуть в магазин (в первый год после войны это частенько случалось) овчарка, бегая по залу закрытого снаружи магазина, рвалась к сделанному в стене пролому, пытаясь схватить воров. При этом, прыгая, роняла с полок сыр и колбасу. Но не тронула ничего, даже не надкусила – так была строго обучена! Я страшно гордился «нашей» собакой и хвастал ею перед пацанами. Но каждый из нас, восхищаясь её стойкостью перед такими соблазнами, наверное про себя сравнение с Джильдой в этом вопросе решал не в свою пользу – не все (в том числе и я сам) были уверены, что смогли бы спокойно бегать среди таких деликатесов, которые мы все не видели уже очень давно.
13 августа. Зашла Серафима Ал. См. Она на днях вернулась с работ по ремонту шоссе под Полтавой под руководством немцев. На бирже ей обещали отправить на полевые работы, и она надеялась, проработав 6 месяцев, на зиму иметь хлеб. Она проработала более трёх месяцев и освободилась по болезни (что-то вроде малярии) – вернулась без денег и без здоровья. Условия работы очень тяжёлые: рабочий день – 10 часов, с 7 утра до 5 вечера, не считая времени хода на работу (4 – 6 км). Будили в 5 часов утра, давали кружку кофе и 300 г хлеба и шли на работу. Перерывов в работе не полагалось. Малейшая попытка выпрямиться – надсмотрщик из гестапо бьёт плетью. Она показывала следы побоев на руках. Они умели ругаться по-русски площадными словами – чаще звучало «советская бл-дь»). Рассказывая, С.А. плакала.

19 августа. Эти дни лежал. Сегодня встаю на короткий срок.
В воскресенье Сер. Ал. сообщила о смерти Ив. Андр. Рольчейзера. Он убит партизанами, когда ехал со своим немецким начальством – он у них был переводчиком. Жаль очень – прекрасный человек. И всё меньше моих сотоварищей! Осталась жена-старуха Мар. Порф. Каково ей?!
Откуда-то слух о высадке во Франции английского десанта.
Оказывается, на шоссе работало до 150 женщин и только 6 мужчин. Сначала они жили на частных квартирах, а затем их перевели в школу. Вечером обед был из супа отвратительного вкуса и питательности (болтушка). В школе их охраняли украинские полицейские.

20 августа. На Биржу в Харьков из Германии прислали две с половиной тысячи паспортов умерших – из числа отправившихся в Германию на работы, и прибыло два или три эшелона больных. То ли климат неподходящий, а вернее – тяжёлые условия работ под угрозой нагайки надсмотрщика да питание, очевидно, для наших недостаточное, 300 грамм хлеба – мало. Правда, Марусю на вокзале «Комаровка» один такой возвратившийся больной уверял, что, кроме хлеба, питание достаточное, и указывал на свой достаточно упитанный вид, но, говорят, что им строго запрещено говорить что-либо плохое о своём пребывании в Германии.
От случайно перешедших фронт сообщают, что в Москве жизнь идёт нормально, всё имеется, но по карточкам (хлеба дают по полкило на человека), то же и в Воронеже (через пленного).

28 августа. Вчера покинула меня Маруся с Наташей. Грустно оставаться одному, да ещё больному! Здоровье не улучшается – слабость и потребность в нитроглицерине.

29 августа. Здоровье плохое, но мне хочется дожить до конца войны и потом пожить хоть недолго с Юрой и вблизи Верони. Сад бы в посёлке я продал, особенно, если «Украина» будет немецкая. С Юрой да и с Галей у нас много найдётся общего. Имеется вариант: пригласить сюда на житьё Татьяну Андреевну, если она, конечно, согласится. Это тоже бы неплохо! Но для этого нужно, чтобы я не так уж нуждался в уходе. Хорошо бы вообще поближе к Москве – всё же там ещё живы кое-кто из дорогих по воспоминаниям юности. Я бы даже с удовольствием поселился с Вероней, но это едва ли будет удовольствием для неё… А теперь хоть какая бы весточка про своих из-за линии фронта! Неужели ещё ждать 2-3 года? Нет, надеюсь, что не позже 1943 года. Кто-то не выдержит.
Читаю охотничьи и рыболовные журналы. Жаль, я уже не рыболов!.. А как хотелось бы на берег реки или озера, да не поселкового, конечно. Впрочем, благодаря стараниям немцев – ловля сетями, кидание в воду гранат – едва ли что-нибудь в пруде останется.

30 августа. Кажется, с 1 июля поставка молока имеющими коров увеличена с 500 литров в год до 600 литров, так что летом некоторым приходится поставлять по 5 литров в день. Это очень тяжело даже при хорошей корове, дающей 12 литров в сутки. Тем более, что сплошь и рядом корова – единственный источник существования. За молоко платят 70 копеек за литр. Главная часть молока идёт на сепаратор, на выработку масла для немцев. Так, Будянская ферма даёт около двух пудов сливочного масла. Часть молока перерабатывается на творог и простоквашу для немцев. Снятое неиспользованное молоко возвращается в соответствующую Управу и выдаётся служащим и инвалидам по 70 коп. Я пытаюсь получить, но удаётся редко. Маруся получала довольно аккуратно, но она получала и цельное молоко в Берёзове по просьбе В.Ф. (служащего районной Управы). Она могла бы получать и больше, но стеснялась, и у неё выходило едва ли больше литра в день. Для каждого получения приходилось дважды ходить в Берёзово (2 км) – один раз днём, за разрешением, а на другой день – за молоком, до 7 утра.
На днях я прочёл в журнале «Рыболов – охотник», как один старый рыболов жалуется на то, что из-за трещины в головке бедра он не может удить на реке, а занимается в своём дворе забросом удочки , делая это на костылях. Надо бы и мне, когда выяснилась картина болезни Хариты, взять её в посёлок, поставить на костыли, с добавлением, конечно, бандажа. Полагаю она была бы жива и теперь, разве только прогрессировал бы склероз мозговых сосудов – но это уже не такая беда! Жаль!

31 августа. Сообщают, что Воронеж, почти полностью разрушенный, опять взят русскими. В районе Москвы немцы отброшены на 200 км и вообще там и в районе Ленинграда инициатива в руках русских. Во Франции восстание против немцев. Париж занят англичанами. Японский флот разбит объединёнными силами русских, американцев и англичан. Будто бы в Африке имеются и русские войска, и там дела немцев не хороши.
В Покатиловке на днях покончил самоубийством немецкий солдат и оставил записку, в которой пишет, что он не хочет воевать, а теперь и не для кого – он получил сообщение, что оставшаяся в Германии его семья вся погибла во время бомбёжки.
Голова Харькова и правящая верхушка сняты с должностей и даже арестованы (слухи).
Среди ночи почему-то вспомнил, что я давно не ел маринованную рыбу (с 1939 г), а заливного судака – ещё более. Захотелось рыбки.

2 сентября. Ложась спать и просыпаясь, я всё думаю: как хорошо бы было поселиться где-нибудь вблизи Москвы с Юрой, привлечь Татьяну Андреевну, может быть, Павла Ильича, завести корову – этакое хозяйство – как бы хорошо! Но увы, боюсь, что дни мои сочтены, с сердцем плохо, только и поддерживает нитроглицерин. Мне думается, при таких условиях я бы ещё мог пожить. Неужели я не дождусь этой идиллической жизни?!

3 сентября. Прочёл «Без догмата» Генриха Сенкевича. Для чтения тяжеловата и тема для нас, пожалуй, устарела, но написана интересно, правдиво и прочесть её полезно даже советскому читателю.

Это последняя запись в дневнике. 20 сентября 1942 года Фёдор Алексеевич скончался.

Из опубликованного ранее о Ф.А.Кондратьеве:
https://ngeorgij.livejournal.com/2015/12/04/
https://ngeorgij.livejournal.com/2015/12/06/
22 июля. Слабость продолжается, часто сосу пробку от нитроглицерина, боюсь быстро его израсходовать.
Вчера получил литр мёда за 300 г вощины. На мёд сменял и детское пальто, которое дала Вера. Боюсь только, что продешевил.
Вчера Власовну вызывал староста, уже вторично угрожал отобрать корову, если не будет поставлять молоко. Но корова даёт всего три литра, из них она мне даёт литр, а на остальное кормится. Всё дело в требовании немецкого коменданта: поставка (обязательная) увеличена чуть ли не в два раза – с нормальной коровы было 3 литра в день, теперь – пять. Объявление угрожает за плохую поставку овощей и молока закрытием базара и отнятием молока у несущих его в Харьков.
Сегодня слышны взрывы, пулемётная трескотня, выстрелы зениток в направлении Харькова.

26 июля. Сегодня на базаре полиция отбирала картофель для немецких солдат, а также и яйца. Мотив: непоставка добровольная, вероятно, за арендованные участки.
Вчера первый раз получил литр снятого молока за 70 коп. Буду получать по литру через день.
Пришла старая Рыбалко с просьбой написать ей прошение о возвращении ей дома мужа в хуторе Быстром и в посёлке. Я делаюсь писцом ходатайств чуть ли не для всех одиноких неграмотных женщин улицы. Все прежние неприятности она объясняет молодостью сына, который выслан на три года в Сибирь якобы за то, что ушёл с работы, будучи бригадиром на обувной фабрике. Муж тоже где-то в Сибири, старший сын в Донбассе. Она живёт с больной дочерью. Написал и обещал и ещё написать.

27 июля. Сегодня спал с Харитой. При моём резком движении явственно слышал её голос: «Ну, что ты, Федя!» и проснулся. Увы, один…

30 июля. В прошлое воскресенье в Комаровке на площади женщину, выкапывавшую у соседей картофель, высекли шомполами и разорили (?) дом – очевидно, отобрали наворованное.
У меня мальчишки опять обрывали яблоки внизу, на этот раз удалось выяснить виновников. Однако решил в управу не сообщать, а только родителям.
Немцы сообщают, что взяли Ростов и Новороссийск, а наши будто бы утешают себя большими потерями немцев при взятии этих городов (до 20 тысяч). Кто-то слышал по радио в немецком доме отдыха.

2 августа. Весь день дождь. Цены на базаре поднимаются. В Харькове цены дня три назад начали расти неимоверно: зерно с 10-12 рублей поднялось до 25 и даже 35 руб. Соответственно росли цены и на прочие продукты. Как выяснилось, причиной поднятия цен было появление в газете известия, что с 1-го августа пропуска отменяются. Вероятно, должно быть облегчение обмена, а спекулянты толковали это как запрещение обмена. Население в ужасе от повышения цен. Вчера за спекуляцию в Харькове на Павловской площади повешены 4 армянина и 2 русских, и цены возвращены к прежнему уровню, т.е. рожь – 12 руб, пшеница – 14, соль – 20 руб за стакан и т.д., картофель – 30 руб за 10 штук.
Погода очень неблагоприятная для уборки хлеба – подряд дожди и довольно сильные.
У меня мальчишки усиленно воруют яблоки.

4 августа. Вчера обнаружилась попытка Власовны воровать яблоки. Часа в 3 дня Власовна собралась идти в Берёзовку отнести хлеб Фёдору. Володя собирал малину вблизи дома. Зачем-то выглянув из окна, я увидел в лесу человеческую фигуру. Я крикнул Володе, чтобы он посмотрел, кто там. Побежав, он увидел Власовну. Уже вечером, часов в 6 – 7, велел Володе нарубить палок для укрепления подсолнухов, наклонившихся от ветра. Он пошёл и через несколько минут притащил в комнату мешок с яблоками, около пуда. Чьи яблоки? Послал Володю вниз – обобраны граблями варгуль и курский ранет. Принёс и грабли. Грабли Власовны. Она – вор. Будем молчать: её убыток – мешок.

5 августа. Приехал на велосипеде Федя, привёз хлеб. Сообщил о взятии немцами Ставрополя.

6 августа. Пришла Маруся с Наташей (3,5 года). Шли с пяти утра до восьми вечера, на долю Наташи не менее 20 км – для такой особы этого предостаточно. Но придя сюда, она немедля начала бегать и играть с Володей, как будто длинного пути и не было.
Читаю газету об успехах немцев на Кубани. Наши отступают и очень много сдаётся в плен.

7 августа. Марусе дали здесь снятого молока 1 литр, зато я не получил ничего. Продолжается сильная слабость.

10 августа. Со вчерашнего дня пытаюсь провести пятидневную диету «по возможности» - 2 яйца и картофель в основном со слабой добавкой мёда и достаточным количеством молока и простокваши.
В предыдущие дни мне рассказывали, что немцы опровергали слухи, что во главе сибирских войск идёт против немцев Блюхер. Немцы сообщают, что Блюхер застрелен Ежовым во время большого процесса, на который Блюхер привлекался как свидетель. Ежов лично допрашивал его у себя в кабинете, там раздались два выстрела и выбежавший Ежов заявил, что в него стрелял Блюхер и он вынужден был его застрелить.
Маруся сообщила, что в последнее воскресенье в Харькове она встретила на Благбазе архитектора Левченко, торгующего мороженым. Этим он и его семья кормится – в будни торгует жена, по вечерам мороженое приготовляет он. Две громоздкие кадки переплавляются на лодке через реку (он живёт на Журавлёвке). Мне шлёт поклон.
А немцы уже взяли Майкоп, Краснодар. Я всё же не думаю, что, с их стороны, умно забираться так далеко.

11 августа. Володя ушёл. Хоть и бранились мы, но мне как-то взгрустнулось – увижусь ли вновь? После их ухода даже уснуть не мог – грустные мысли, связанные с концом жизни. Здоровье плохо. Слабая диета не помогает, а полную трудно осуществить.

12 августа. Несколько дней тому назад в здешнем пруде обнаружили труп девочки лет 9-10 в одежде. На днях удалось обнаружить и мать девочки. Оказывается, мать, бывшая до немцев у кого-то прислугой, теперь собралась ехать на работу в Германию. Ребёнок ей мешал, она его задушила и бросила в пруд.
Нечто в этом роде проделала сестра жены Германа. Свою пятилетнюю дочь она отдала какой-то нищей в Харькове. Девочка просила не оставлять её, обещала собирать для матери копеечку. Мать уехала в Германию.
Немцы усиленно ловят в пруду рыбу сетями, не дозволяя местным жителям ловить и удочкой. Даже во время икрометания ловили. Солдаты убивают рыбу гранатами для своих подружек. Что-то не похоже на культурный… А при доме отдыха солдат, которых теперь нет, сгноили целую коровью тушу (в погребе), но не давали мяса для обслуживающего персонала.