?

Log in

No account? Create an account

Харьков, 1941 - 1943 гг.

Ниже выложены воспоминания, которые оставил умерший год назад академик Виктор Валентинович Ерёменко, мой научный руководитель.

Спрашиваете, что я помню? День за днем, годы 1941-1943 гораздо лучше того, что было вчера или позавчера...
К началу войны мне почти исполнилось 9 лет, детские впечатления живы и запоминаются на всю жизнь.
Отец мой — Еременко Валентин Никифорович — украинец, мать — Цин Наталия Мироновна — еврейка. Они развелись, когда мне было немногим более 2-х лет, и к началу описываемых событий были во вторых браках. Второй муж мамы — Евгений Станиславович Боровик — был очень добрым, много времени уделял мне. Немного грустными были редкие встречи с отцом, но довоенное детство моё было счастливым. Мама и отчим работали в ОСГО (Опытной Станции Глубокого Охлаждения) — филиале Криогенной лаборатории Украинского Физико-технического Института (УФТИ), основанной выдающимся физиком Л. В. Шубниковым, погибшим в недоброй памяти 1937 г.
ОСГО располагалась в Липовой Роще — в то время загородном дачном районе. Сочетание благоустроенного жилья почти европейского уровня с замечательной природой — огромный фруктовый сад, хотя и заброшенный, переходящий в парк, неподалеку чистая в то время речка Уды, с современно оборудованной лабораторией — всё это создавало особую атмосферу, приподнятое настроение у людей, меня окружавших .

В июне 1941 г. началась война, а в июле родился мой младший брат — Андрей Боровик. Маме стало нелегко управляться с нами и меня отправили на время к бабушке — Цин (Макиевской) Рохле Шаевне, в моём обозначении — к бабе Розе, на улицу, которая сейчас называется улицей Иванова. С ней мы и «застряли». ОСГО и мама со своей семьей были неожиданно и в скором порядке эвакуированы, а мы с бабой Розой «застряли» в оккупированном Харькове. Кстати, баба Роза до І мировой войны прожила 12 лет в Германии и там получила диплом врача. Она не очень верила большевистской пропаганде и сохранила о Германии самые радужные воспоминания. Это и погубило её, т. к. действительность оказалась ещё мрачнее советской информации.
Я не стану описывать хаос, который царил в Харькове после ухода советской армии. Несколько дней до прихода немецких войск в городе не было никакой власти, обычными стали грабежи магазинов, складов. Ещё не было немцев, а пьяные крики — «бей жидов, спасай Россию» — были слышны. О каком спасении России могла идти речь? «Бей жидов!» — это понятно.
С приходом немцев пришел «новый порядок». Какая-то зловещая тишина... Но появились приказы: «Жидам одеть желтые повязки на рукава...».
А затем — «жидам и спорідненим з’явитись...». Мне же баба Роза велела: «Иди к Ерёменкам. Дойдешь? Адрес — ул. Плехановская, 110». Я ещё не понимал, что прощаюсь с бабушкой Розой навсегда. Конечно, я чувствовал её тревогу, но думал, что её, старенькую, отпустят, что речь идёт о тяжелой работе — но это для молодых. А её, наверное, отпустят.
Но как же я останусь один? И я пошёл к бабе Поле и деду Никифору (Пелагее Никитичне и Никифору Гавриловичу). Я бывал у них и до войны, редко, но бывал. А теперь пришёл на долгих 4 года (с семьёй матери «воссоединился» в мае 45-го).
Дня через три я стоял в толпе на обочине, а по проезжей части улицы Плехановской (Петинской при немцах) непрерывным потоком шли обреченные люди — евреи Харькова. Шли молча, переговаривались шёпотом. Понимали ли они, что обречены на смерть? Думаю, что на что-то надеялись. Но огромное напряжение, ощущение неотвратимой беды передалось и толпе на обочине. Сочувствовали ли неевреи идущим в неизвестное, но, конечно, к чему-то страшному, унизительному? Не могу этого сказать, толпа есть толпа — в ней разные люди. Но и возгласов — «бей жидов» — не было. Злобное бурчание можно было услышать. Сочувствующие помалкивали. В немногочисленном конвое немцев вовсе мало, большинство — полицаи.
Испугался ли я? Хуже — я ощутил свою полную беззащитность, полную зависимость от настроения людей, окружавших нас, от соседей. В ребячей среде, более откровенной, антисемитизм был нормой. Но обзывать меня «жидом» остерегались даже мальчишки: ведь это означало приговор и обязанность донести.
Когда я, накануне «исхода», пришёл к бабе Поле и деду Никифору, я у них обнаружил своего младшего (1938 г. р.) брата Борю — сына отца от второго брака. От деда я узнал, что мать Бори Хиля (Рахиль Шуламовна Копилевич) и её родители, как и все евреи, «ушли на ХТЗ». А наш с Борей отец? Он ведь тоже по приказу («жиди и споріднені») должен был уйти с ними. Оказалось, что нет, он ушёл раньше. Отца я встретил в 46-м году, когда он приехал в Харьков из Киева, где жил тогда и работал.* На следующий 1947 год он забрал к себе и Борю, и бабу Полю с дедом Никифором.

В 1941 году мы же остались одни — старики, я и Борька. Страшная, холодная зима 1941-42 гг. Чтобы ощутить, в каких условиях мы жили, можно побывать по адресу Плехановская, 110. Это недалеко от Балашовского вокзала. Сейчас в этом районе немало новых многоэтажных домов, а вот во дворе по Плехановской №110 всё те же хибары, числящиеся квартирами. Нашей, самой удаленной в глубь двора «квартиры», которую снимали у хозяйки Марфы Григорьевны, уже нет. А в остальном всё по-прежнему — ни канализации, ни газа. Правда, в отличие от военных лет, есть электричество и колонка во дворе. А в годы войны приходилось (моя обязанность!) носить воду из колодца (был такой в одном из дворов по ул. Полевой). Отхожее место в дальнем углу двора, кишащее крысами и обмерзающее зимой — с ним связаны мои детские страхи.
Как мы выжили, что ели? Всякое было — и голодали, и кое-как перебивались. Всё же выжили благодаря деду. Он умел многое — немного сапожничать, даже мыло варить... Дед Никифор прожил нелегкую жизнь, рано осиротев. Образование — 4 класса церковно-приходской школы. Но очень много приобрел чтением, самообразованием. Он — типичный selfmade man; перед революцией он уже был предпринимателем (что-то по производству и продаже галантереи) с солидным капиталом. Рано поняв суть большевистской революции, нашёл в себе силы отойти от дел, отказаться от накопленного. Но мысль об эмиграции ему и в голову не приходила, он был, что называется, натуральным патриотом. И когда к нему во время оккупации пришли бывшие сотрудники с предложением вернуться к предпринимательству, он только посмеивался, уверяя, что немцам одолеть Россию не удастся никогда. И это в 42-м году, когда казалось, что у немцев победа в руках.
Дед умел многое. Я стал его помощником, подмастерьем, как он говорил. Сучил дратву, выпрямлял дефицитные гвозди, распарывал старые вещи, из которых дед шил бурки и другое подобие обуви. О школе не могло быть и речи — и по причине моей занятости работой дома, и из опасения нарваться на антисемитскую выходку: у деда вызывала опасения моя внешность. Деду я многим обязан — не только тем, что он прокормил и меня, и Борю в самые трудные годы, но он, безусловно, определил становление моего характера
В годы оккупации наибольшие опасения были у нас относительно Бори. Если в моей метрике оба родителя были под фамилией Еременко (до развода мама носила отцовскую фамилию), то в Бориной метрике отчетливо было записано: мать — Копилевич Рахиль Шуламовна. Это никаких сомнений ни у кого вызвать не могло. Поэтому мы предпочитали Борю на глаза лишний раз не показывать, хотя все-же во время бомбардировок все обитатели двора, со всех хибар-«квартир» собирались в расположенном во дворе погребе, удаленным от хибар и потому казавшемся более безопасным. С нами был и Боря.
Но надо было же его выводить хотя бы изредка подышать свежим воздухом. Между забором, разделявшим наш и соседний двор, и стеной нашей завалюхи-хибары был промежуток шириной не более метра и протяженностью метров 5-6. До войны дед держал там двух свиней — Машку и Дашку. К сожалению, задолго до начала войны их уже съели. Так вот через этот «коридор» можно было пройти на территорию обувной фабрики, граничащей с нашим двором и заброшенной в годы оккупации. Вот туда мы и выходили изредка — я и Боря.
Удивительно, что в этих условиях я однажды решился получить «паёк». По-видимому, «управа» попыталась хоть как-то поддержать детей. Во всяком случае, и в моём, и в Борином (!) свидетельстве о рождении стоит отметка — «Lebens mittel» — о выдаче средств питания. И до сих пор помню -это буханка кукурузного хлеба и 50 грамм маргарина. Это разовое событие происходило в магазине, сохранившемся по сей день и соседствующем с нашим двором №110, т.е. расположенном по адресу Плехановская (а при немцах Петинская), 112.
Как же мы решились предъявить и Борину метрику? В надежде, что в спешке, в толпе, жаждущей получить «паёк» никто внимательно не будет вчитываться. Очень голодное было время... Пронесло!
Мне же приходилось бывать на свежем воздухе много. Не только приносить воду, но и продавать дедовские сапожные изделия на Конном рынке. Зима же 41-42 гг. была очень холодной. В результате я серьезно простудился и натужно кашлял. Бабушка заподозрила худшее (уж очень я был худ), где-то раздобыла подозрительный жир (собачий?) и скармливала его мне. Как-то обошлось, выкарабкался. Рубцы в легких имеются; по-видимому, это был плеврит.
Январь 1943 г. был, как и вся зима 41-42 гг., очень холодным. Но в конце февраля наступила настоящая оттепель, а именно, на это время пришлось первое освобождение Харькова. Сколько радости и надежд! И огорчений: в город вошли измотанные, голодные, плохо обмундированные солдаты. Была оттепель, на дорогах снег растаял (шуга — смесь тающего снега и ледяной воды), а солдаты наши в валенках. Транспорт? Истощенные лошади и допотопные телеги. Дикие сцены: волокут какого-то мужчину, дескать — полицай. Офицер кивает головой в сторону, тут же у стены одного из домов пристрелили и побрели наши дальше.
Продержались наши войска в Харькове лишь один месяц. В марте 43-го начались жестокие бои, бомбардировки. И вскоре снова появились немцы, на этот раз эсэсовцы, танкисты. Одна из небольших бомб упала вблизи нашей «хибары», разрушив часть хозяйской половины, наша устояла. Отсиживались в погребе во дворе — всей дворовой компанией, стар и млад. Пленных эсэсовцы не брали. На моих глазах застрелили солдата, прятавшегося на задворках и вышедшего к немцам с поднятыми руками. К этому времени снова наступил мороз и труп пролежал долго... Расстреливали и штатских мужчин, похоже призывного возраста. Так застрелили мужа хозяйки нашего дома — Марфы Григорьевны. На этот раз не было заигрываний с украинским национализмом (видно к этому времени возник конфликт у Степана Бандеры с немцами) — трезубец нигде не появлялся, ни на газете, ни на объявлениях, а приказы выходили по-немецки и по-русски.
Снова потянулись дни оккупации. До 23 августа 1943 г. Второе освобождение происходило более основательно: и немцы ушли организованно, и наши войска вошли в город хорошо вооруженные и экипированные.
Ну, а дальше... всё как у всех. Судьбы наши с Борей сложились совсем неплохо (если не считать гибель родных). Боря пошёл по стопам отца — стал химиком, профессором киевского университета, даже заведовал кафедрой. Я пошёл по стопам отчима — стал физиком. Даже избран в академики Национальной академии наук Украины, директорствую в Физико-техническом институте низких температур НАН Украины.
Дискомфорт из-за своего пребывания на оккупированной территории я испытывал лишь в студенческие годы, которые пришлись на 1950-1955 гг. При определении специальности (хотелось мне попасть на кафедру теоретической ядерной физики) человек, от которого многое зависело, заявил моему отчиму (они были, если не дружны, то хорошо знакомы): «Нет! У него же (это у меня) два анкетных недостатка: мать — еврейка и на оккупированной территории оставался». А я-то думал, что эти «грехи» входят в сумму с противоположными знаками...
Виктор Еременко. Ноябрь 2003 г.

* Послевоенная жизнь отца сложилась удачно. Он женился (наконец, на украинке), в новой семье появился ещё один сын — Михаил. Валентин Никифорович стал профессором киевского университета и заведовал отделом в одном из академических институтов, был избран академиком Академии наук Украины. Боря не помнил свою мать, и о ней никогда с ним никто не заговаривал. Но встречаясь с отцом, я чувствовал, что прошлое его не отпускает. Жалел его, но где-то в душе... Да и что он мог сделать? Погибнуть вместе с женой? Умер отец в 1993 году.
Уверен, не мне одному временами приходит в голову эта «оригигинальная» мысль: как было бы здорово, если бы люди, читающие наши краеведческие тексты и смотрящие альбомы, присылали свои воспоминания о тех или других харьковских местах, фотографии из семейных альбомов, снятые на прежних харьковских улицах. Как бы ожили эти наши тексты и альбомы! Время от времени я бросал эти предложения в массы. Не сказать, чтобы был очень живой отклик, но случалось. Ниже - рассказ о последнем удачном «улове».
Несколько месяцев назад мне понравился комментарий к выложенному мной в Ютубе альбому о Клочковской улице (https://www.youtube.com/watch?v=kx0eqORH1nA) от Татьяны Борисовны Мироновой, жившей в одном из домов на Клочковской более 50 лет назад, и я предложил ей написать воспоминания. И она согласилась! И прислала фотографии, которые украсили альбом, и текст, который выложен ниже. Спасибо!

Мой рассказ - о доме по Клочковской, 37, где я родилась и жила с 1957 по 1970 год. Этого дома, как и всего квартала на Клочковской, сегодня нет. Дома были снесены в 70-х – 80-х годах. Сегодня это район заросшего пустыря за стеной, бассейна «Акварена» - напротив Балки (т.е. книжного рынка). Исчезли дома, сходит поколение живших в них людей. Пройдёт совсем немного времени и в памяти города о нашем районе, о нашей жизни не останется ничего. Белое пятно. Уже сейчас в сети почти нет фотографий прежней Клочковской. Разве что прилетит какой снимок от бывших оккупантов.



Дом наш был, наверное, единственный четырехэтажный в этих кварталах. Когда кто-то шел к нам в гости в первый раз, родители говорили: "СпУститесь по Кравцова вниз, перейдёте дорогу, наш дом один 4-х этажный, серый - сразу увидите".



Вот он – дом 37, в полной красе - дореволюционный доходный, добротный. Фасад довольно скромный и сдержанный, как у большинства домов в округе. Мы считали дом четырехэтажным, поскольку были заселены все четыре этажа, хотя правильней, конечно, говорить «три с половиной». Мы жили на 3-м.
В полуподвальном этаже заселены были комнаты, выходящие на улицу, в помещениях, выходивших во двор, были «сарайчики». Основные квартиры располагались на втором и третьем этажах. До революции - по две квартиры на этаже, обе они выходили на парадную лестницу и имели черный выход во двор.
Интересным был 4-й этаж. Поднявшись по парадной лестнице, сразу (без двери) попадаешь на большую площадку-кухню, где стояло много газовых плит, и выходили двери комнат и туалет. До революции, очевидно, в этих комнатах жила прислуга и сдавались недорогие комнаты.
Дом был интересно спроектирован. Обычно лестничные площадки располагаются параллельно улице, а в этом доме –
перпендикулярно. Одна квартира целиком выходила окнами на улицу, другая - во двор. Правая (северная) стена примыкала к соседнему 39-му дому – поэтому на лестнице не было окон. Наверху было световое окно, снаружи напоминавшее голубятню. Из него свет попадал на лестницу и на верхнюю площадку-кухню. Внизу же на лестнице всегда был полумрак.
Имя архитектора и год постройки мне узнать не удалось. Собственником дома по списку домовладельцев на 1913 год назван (или названа?) Коваленко А.И. Жили ли бывшие хозяева в мое время в доме, я не знаю.



Изначально в доме Коваленко на каждом этаже было по 2 квартиры - из 4 или 5 комнат. Точно не знаю: когда мы жили, их уже "уплотнили". Из одной большой квартиры сделали три. Наша изолированная двухкомнатная, №5, выходила на парадную лестницу. Другая, тоже изолированная, в одну или в две комнаты, с балконом во двор, имела выход на черную лестницу. Эта лестница была очень узкая, крутая, темная. Из третьей квартиры, однокомнатной, был сделан отдельный выход на площадку парадной лестницы. Квартира эта - изолированная, но в ней не было ни воды, ни слива. Чтобы набрать или вылить воду, нужно было идти или наверх на общую кухню, или вниз, во двор (на одной из фотографий виден кран в стене дома). Когда соседу из этой квартиры ампутировали ногу, ему приходилось передвигаться по лестнице с костылем в одной руке и с ведром в другой. Конечно, когда мы были дома, воду брали у нас.



"Уплотняли" квартиру интересно – просто закрыли двери и задвинули их шкафами. Когда соседка Циля Моисеевна готовила фаршированную рыбу, дивные запахи проникали в щели к нам.
Из другой полной квартиры тоже сделали три. Так вместо двух квартир на этаже стало шесть.
Комнаты в доме были небольшие, примерно 12 кв. м., с толстыми стенами и высокими потолками. В этих 12-метровых комнатах жили по два, а в большинстве - по три человека. У нас в двух таких комнатах жили четверо. Места было настолько мало, что брат спал на раскладушке, которую на день убирали.
Кухня, прихожая, туалет, ванна - каким-то чудом размещались в бывшей прихожей прежней большой квартиры. На 5-6 метрах в
прихожей (она же кухня) стояли маленький столик, холодильник, шкаф, в глубокой нише – плита, раковина, ванна, накрытая складывающейся доской, на доске кухонная посуда. Тесно. Когда папа сидел за столиком, плечо упиралось в дверь туалета. Ни душа, ни колонки еще не было, всё это появилось позже. Воду грели в выварке и выливали в ванну.



В доме было свое, как сейчас говорят, автономное, отопление. Со двора в полуподвале была кочегарка, топили углем, и очень хорошо. Кочегар, по просьбе жильцов, в морозы поддавал жару.

Улица была довольно пыльная и грязная. Во время дождей, как и сейчас, было много воды. Машины, рассекая, поднимали брызги, и первые этажи были в грязи. Это видно на всех фото. Если случалось на улице попасть в дождь, приходилось спиной прижиматься к стене, но и это не спасало. Летом, как и везде, было много пыли. За ехавшими машиной или трамваем поднимался хвост пыли – закрывай глаза. Но каждую весну, перед 1 мая, все дома приводили в порядок, белили и красили, и они имели пристойный вид.



В те годы по Клочковской проходили три трамвайных маршрута – «Аннушка» (марка «А» - по кольцу), 13-й и 15-й. Ближайшая от дома остановка была на Бурсацком спуске, и, если при выходе из дома я видела поворачивавший от стадиона трамвай, то успевала домчаться до остановки. Конечно, когда тебе 11-12 лет!
В домах была жизнь, вечером за окнами горел свет, часто это были оранжевые абажуры с бахромой ( не равнодушна к ним всю жизнь). Люд жил разный. И простые работники, и военные, врачи, преподаватели. И национальности разные - украинцы, русские, татары, евреи. Жили мирно и дружно.
Вообще-то, район считался не очень благополучным. Но, очевидно, «своих» не трогали. На моей памяти, никаких эксцессов не было, хотя брат мог возвращаться домой довольно поздно.



Немного о дворах. Во двор обязательно вела подворотня. Она была во всех домах на Клочковской. Без нее никак. Я ее не любила. Темная, грязная, там стояли железные ящики для мусора и мимо них нужно было проскочить, чтобы попасть во двор.
Все дворы до реки были застроены. Знавший эти места мог, зайдя со стороны Мордвиновского, выйти к мосту у Благбаза.



Дома были одно- или двухэтажные, разные. Одни, особенно маленькие, при хороших хозяевах, были очень крепкие, с газом, котлами, чудными палисадниками. Но были и очень ветхие. Не забуду, как мы с мамой зашли зачем-то в один дом, в котором лежал старик с тазом на животе, в который с потолка капала вода. Эта картина всю жизнь у меня перед глазами.





Дворы утопали в зелени. Фруктовые деревья, клены, ясени, тополя, особенно много было акаций. Розовыми гроздьями они свешивались на улицу через стену стадиона. Старая белая акация была и под нашим окном.
Особенно хороша была улица Кравцова. Акации росли по обеим её сторонам, сходились кронами к середине улицы - и так до самой Рымарской. Весной, когда они цвели, …это было божественно! А зимой, когда выпадал снег, заснеженные ветви акаций смыкались в волшебный шатер. И ты поднимаешься вверх на Рымарскую... И тропинка еще не протоптана... И замираешь в восхищении перед этой красотой…

По Кравцова мы ходили каждый день. Родители на работу, я в садик на Рымарской, потом в школу на Красина. Улица тихая, все, похоже, друг друга знали. Вечером сидели на балконах, могли пить чай. Возле дома 17, который живший в нём Борис Яковлевич Фельдман в своих воспоминаниях назвал «муравейником», женщины по вечерам выносили стулья и сидели прямо на улице. Дома там стали сносить почему-то одними из первых.
Дом на Клочковской, 37 – второе наше жильё на улице. Когда после войны, в 1947 году, папа, полковник Борис Алексеевич Сарапкин, был направлен в Харьков, семью (меня ещё не было) поселили в доме на Клочковской, 36.



Это была комната на втором этаже, без удобств, туалет во дворе. Холод зимой. Как рассказывала мама, на стену для тепла повесили ковер. Но стена так постоянно к утру промерзала, что ковер за зиму сгнил и его выбросили. Через несколько лет отцу дали квартиру в доме 37, где уже родилась я.



Теперь, узнав, что Гурченко жила в 38-ом доме, понимаю слова мамы, что ее хорошо знали, что она «гоняла с мальчишками», а потом, после «Карнавальной ночи», когда всех удивляла ее осиная талия, говорили, что Люська ничего не ест.
Помню я и самый известный на Клочковской из снесенных, 43-й дом, была там зачем-то с мамой. Дом впечатлял, раз я его помню, но показался очень ветхим. К нему с Мордвиновского можно было пройти дворами, а от Клочковской он был отгорожен серой стеной. Эта стена тянулась весь квартал от углового флигеля до входа на стадион «Спартак».



На улице были необходимые магазинчики. На углу Бурсацкого продовольственный, потом очень старая аптека. там даже долго висела мраморная мемориальная доска, но аптеку, жаль, уже закрыли (об этой аптеке – небольшая статья Н.П.Аржанова в конце моего текста), маленькое фотоателье. Посреди квртала в доме 33 была булочная, на углу Мордвиновского, в 41-м доме, - бакалейный магазинчик, на другом углу, в 43-м доме, в подвале, - маленький молочный. На четной стороне, в 36-м доме, внизу булочная – она видна на фото. Судя по всему, это тот магазин «Хлеб», который в своей книге вспоминает Гурченко. В 38-м доме был интересный магазин «Мерный лоскут», где задешево можно было купить остатки тканей.
За мясом, овощами ходили на Благбаз – Благовещенский базар, Центральным рынком его еще никто не называл.
Слева от нашого дома была маленькая одноэтажная парикмахерская, куда ходили все женщины округи.

Конечно, условия были далеки от идеальных. И понятно, что все рады были получить нормальные изолированные квартиры. Из домов начали отселять в конце 70-х – начале 80-х. Точно не скажу, поскольку мы 22 апреля 1970-го года, в день столетия со дня рождения вождя, переехали на новую квартиру. В школу я ушла со старой квартиры, а вернулась уже в новую.



Но сам снесенный район, дома жалко. Типичная харьковская застройка XIX – начала XX века. Купеческий, мещанский Харьков. Строили добротно, с купеческой обстоятельностью, надолго, для себя. Наверное, можно было отреставрировать, сохранить это историческое пространство – отдать под мастерские художникам, открыть кафешки и ресторанчики, фотостудии, отельчики и пр. Ведь район-то, по сути, небольшой. Но не случилось. Только память.



В самом доме я больше никогда не была. В нашу квартиру кого-то заселили. Мама продолжала общаться и дружить с соседями. С их детьми долгое время (и когда выросла) поддерживала отношения и я. Это главный неонатолог Харькова, всегда элегантная, остроумнаяТаня Байлова (Бублий); замечательный врач Областной детской больницы, умница и красавица Беллочка Шешеловская... Семья Татьяны Юрьевны жила во дворе по Клочковской, 39 в двухэтажном доме с большим балконом. Белла Яковлевна с мамой и бабушкой жила в упомянутой мною комнатке-мансарде под крышей дома 37.
Иногда, проходя по Клочковской, я понимала, что дом расселяют и готовят к сносу. Когда конкретно, конечно, не знала. Да и сейчас не знаю, когда точно его не стало. Но помню, что говорила себе: «Надо, надо выбраться поснимать». И потом даже боялась опоздать.
Вернулась я к дому с фотоаппаратом в начале 80-х, чтобы сделать, «прощальные» фотографии. Дом был уже отселен, парадная дверь забита, окна выбиты. Мой большой в детстве двор оказался таким маленьким! И старой акации уже нет…

Мне приятно писать эти воспоминания. Может быть, потому, что в этом доме я была счастлива. Конечно, благополучное детство, любящая семья… Но, видимо, не только это. Моя мама, прожив 90 лет, в конце жизни тоже говорила мне, что самые счастливые ее годы были именно там, в доме 37 на Клочковской...




P.S. Статья Н.П.Аржанова о маленькой старой аптеке по Клочковской, 23.
https://zvezda.kharkov.ua/ru/razvitie-aptechnoy-seti-harkova-i-gubernii-v-1890-1905-gg-i-chast.html
Исторические аптеки, что ни говори, имеют свою душу (habentsuaanimaapothecae) и свой характер. Аптека на углу ул. Клочковской и Бурсацкого спуска, ставшая пятнадцатой в Харькове (кстати, №15 она носила и в советское время, и потом), была по характеру полной противоположностью аптеке Дамрофа-Гуревича: всю долгую жизнь она скромно прожила в одном доме, не перескакивая с места на место ради того, чтобы покрасоваться на глазах отцов города.
Большой угловой дом с оценочной стоимостью 20100 руб. по крайней мере с 1880 г. принадлежал Ивану Дмитриевичу Ольхову (Ольховому), который сначала значился в списках крестьянином, затем – купцом. С 1895 г. его совладельцем стал еще один купец – Михаил Дмитриевич Ольхов (вероятно, брат).
Дом Ольховых, носивший, как и сегодня, №23, стоял на бойком месте – у входа на Бурсацкий мост через Лопань, соединявший центр города и ул. Клочковскую с Благовещенским рынком: место для новой харьковской аптеки было выбрано удачно.
Разрешение на ее открытие получил в 1896 г. опытный (диплом 1878 г.) провизор В.П.Фолькман – немец и лютеранин. Откуда он приехал в Харьков, установить не удалось: Виктор Петрович, по-видимому, прежде не состоял ни содержателем, ни арендатором, ни управляющим вольных аптек, а потому и не попадал в РМС. У В.П.Фолькмана был, по-видимому, брат-провизор Александр Петрович (диплом 1895 г.); в 1912 г. он управлял аптекой на Пресне в Москве, в 1916 г. переехал в Харьковскую губернию, где управлял аптекой Старобельского уездного земства.
В Харькове семья В.П.Фолькмана жила на ул. Епархиальной (ныне пока Артема), д. 30. У Виктора Петровича было четыре сына, но продолжателями семейного бизнеса они не стали. Потомки Фолькманов и сегодня живут в городе.
Фолькман В.П. содержал Клочковскую аптеку 16 лет, и почти все время лично управлял ею. Лишь на два года он брал наемного управляющего - провизора Пинхуса-Давида Юдковича Шапиро. Все это время численность персонала аптеки не менялась – 4-5 человек. Не случалось в ней и скандалов: провизор-немец работал честно, не пускался в авантюры, гнушался сомнительными гешефтами.
Что вынудило Виктора Петровича, любившего свое дело, продать Клочковскую аптеку в 1912 г.? Скорее всего, состояние здоровья и возраст (как минимум 60 лет). С 1913 г. и до революции новым владельцем аптеки в доме Ольховых являлся А.М.Биленко. Этот провизор, на 20 лет младший В.П.Фолькмана (диплом 1897 г.), приехал в Харьков из г. Карачева Орловской губернии, где владел аптекой.
Переход Клочковской аптеки в руки Биленко был не победой славянства над немцами, а проявлением общего для Харькова тренда: провизора с украинской фамилией звали по одним данным Абрам Менделевич, по другим – Авраам Михелевич.
Советское время достойно поддержало эту еще дореволюционную традицию: в 1920-е гг. аптекой №15 управлял Мальцман, в 1930-е гг. – Левинзон.
При всем различии в характерах аптеку №15 постигла та же судьба, что и ее суетную сестру №1. В январе с. г. она еще торговала, но весной покинула насиженное место, а на окнах брошенного помещения появилось объявление «Аренда» (рис. 8).
Итак, Клочковская аптека – натура, уходящая на глазах. Уходит эпоха findesiecle, оставляя пустоту, которую не заполнить фармамаркетами с компьютерами и всеми понтами науки провоцирования ненужных покупок.
...Харьков постепенно «приходил в себя» после оккупации. На улицах стали продавать мороженое, а в передвижных (на колёсах) фургончиках отпускалась газированная вода (с красным сиропом – за 3 копейки, без сиропа – за одну – но, кажется, такие цены были чуть позже, после денежной реформы).
Сироп изготовлялся без сахара, на сахарине – сладковатом органическом химическом заменителе с добавлением какого-то пищевого красителя. Лишь в конце войны появились «сельтерская вода») - с уточняющей надписью: «с натуральным сиропом на сахаре». Эта вода стоила дороже и первое время попить её собирались очереди...

...Зимой 1944-45 гг. в Харькове (как и в других больших городах страны) на улицах было ещё много нищих и безногих инвалидов. Последние передвигались, сидя на маленьких, сбитых из обрезков дощечек и фанеры сиденьях-тележках, с прикреплёнными к ним снизу «колёсиками» - шарикоподшипниками. При перемещении по улицам такие инвалиды, отталкиваясь от земли (тротуара) специальными дощечками с ручками, напоминающих мастерки каменщиков, производили при своём движении неимоверный грохот (от вращающихся подшипников).

Как следовало из данных правоохранительных органов тех времен (http://mgsupgs.livejournal.com/910105.html), таких инвалидов в областных городах страны набиралось около 200 тыс. человек. Среди них более 70-ти процентов составляли инвалиды войны и труда. По мнению представителей советской власти, подобное явление позорило страну-победительницу. Поэтому после окончания войны таким инвалидам запретили появляться на улицах больших городов. Некоторые, кому повезло, стали учиться ходить на протезах, если их удавалось получить (как правило – только раненным, имеющим достаточно высокие правительственные награды). Протезов наша промышленность тогда выпускала очень мало, а об инвалидных колясках тогда даже и не слыхивали вообще. Поскольку пособия по инвалидности не обеспечивали сносного существования таких жертв войны, большинство наших безногих бывших воинов занимались вынужденным попрошайничеством. Лишь очень редкие «счастливцы» попадали в немногочисленные дома инвалидов, где за ними был хоть какой-то уход…

Властями было решено искоренить «нищенство», определив попрошаек в «закрытые» дома инвалидов и престарелых, убежать из которых они не смогли бы.
Соответствующие учреждения преобразовывались в дома закрытого типа с особым режимом. Для многих были избраны удалённые места, например, был устроен лагерь инвалидов Второй мировой войны на острове Валаам (в северной части Ладожского озера), куда после Второй мировой войны в 1950—1984 свозили всех таких пострадавших. Находился он в бывших монастырских зданиях Валаамского монастыря.

В 1998 г. мне довелось побывать на этом острове и увидеть немногие, в разной степени сохранившиеся и ухоженные (монахами окрестных обителей) захоронения этих инвалидов, доживших свой век в фактическом забвении и неизвестности...
Встречалось на улицах Харькова и немало покалеченных (часто безруких или безногих) детей и подростков – жертв беспризорного любопытства (попыток разрядить неразорвавшиеся снаряды...).

...В людных местах – на базарах, возле кинотеатров, да и на улицах - часто попадались «странные», психически нездоровые личности – из бывших фронтовиков (с ранениями головы – травмами головного мозга) или из мирных жителей, попавших во время оккупации в жернова немецкой машины уничтожения (чудом спасшихся из немецких душегубок, либо насмотревшихся на расправы над близкими). От таких переживаний они в различной степени лишились разума либо просто адекватной реакции на окружающих людей и обстановку. При них обычно были справки, в которых сообщалось, что они являются инвалидами и требуют чуткого внимания и снисхождения… Некоторые из них, преувеличивая свою болезнь, часто демонстрировали свою "нервность» и «психоз», скандаля по любому поводу и добиваясь тем самым «снисхождения»: никогда не стояли в очередях, могли схватить на рынке товар у любого продавца и спокойно уходить, несмотря на «вопли» хозяина... Некоторые терроризировали так целые районы города.

Один такой «комиссованный» по ранению «фронтовой псих», по имени «Жора» - сравнительно молодой и красивый парень – шарахался и по нашей Сумской улице (обычно от театра Украинской драмы до парка (памятника) Шевченко). И, если ему кто-то не нравился, спокойно вынимал из кармана нож и с каким-то безумным раскатистым смехом подносил его к чужому горлу… Помню, как однажды он с ножом гнался за каким-то приличным на вид пожилым мужчиной, который спасся лишь забежав в наш подъезд.
Малочисленная милиция с такими старалась не связываться. Если же их всё же пытались как-то угомонить, они часто закатывали дикие истерики – «приступы» с пеной у рта, демонстрируя вылезающие из орбит глаза …

...Мама, работала кассиром в ХТУ, что было удобно - рядом с домом. Она собирала и учитывала выручку у кондукторов. Выручку необходимо было отвозить в банк (недалеко, на площади Тевелева). Когда по какой-то причине ей не давали сопровождающего сотрудника (охранников в штате городских организаций тогда не было вообще), она брала меня (летом, когда я не учился в школе), и мы ехали в любом троллейбусе (заходили через переднюю дверь !) и, не доезжая до остановки, нас («по указанию начальства») на повороте высаживали прямо против дверей банка… Моё участие в таких «операциях» было подстраховкой – чтобы в случае нападения на кассира-маму, пацан «громко вопил и звал на помощь». Благо - вся поездка от конторы ХТУ до банка занимала всего 5-7 минут. За всё время маминой работы, к счастью, никаких ЧП не случалось.

В целом, в Харькове, где после немецкой оккупации, в 1944-46 гг., ещё толком не наладилась нормальная жизнь, а органы милиции из-за нехватки кадров были плохо укомплектованы, вовсю свирепствовал бытовой бандитизм (подобная обстановка хорошо передана в фильме С. Говорухина «Место встречи изменить нельзя). Та же «Чёрная кошка» была известна и в Харькове… Что ни день соседи обсуждали очередную выходку «банды кошек» в том или ином районе города…
«Чёрная кошка» - это обобщённое нарицательное наименование городских банд, которые после своих «актов» оставляли на стенах ограбленных домов или магазинов стилизованные рисунки кошек и соответствующие надписи. Они «специализировались», преимущественно, только на квартирных и магазинных грабежах. Банки и государственные организации бандиты обычно не трогали. Там «пахло знакомством» с КГБ, с которым ворьё предпочитало не связываться…

…Как-то утром по пути в школу, переходя Пушкинскую улицу возле комиссионного магазина на углу, я заметил несколько суетившихся милиционеров, которые что-то вытаскивали из помещения и клали в грузовик. Когда они снова вернулись в магазин, любопытная маленькая обезьяна в коротких штанишках с портфелем в руке, естественно полюбопытствовала: «что поклали?» - встала на колесо и заглянула за борт грузовика. Там на дне кузова лежало непокрытое тело человека (труп!), видимо сторожа, с разрубленной «вдоль» головой, где – ужас! - были видны все анатомические детали извилин человеческого мозга… Я чуть ли не кубарем скатился с машины и, потрясённый, потащился в школу. Эта страшная картина стояла всё время в моих глазах спустя ещё много дней…
Но, замечу, таких организованных и наглых банд, как в «лихие 90-е» (да и сейчас), тогда, всё же, не было !

Особый вид имели базары, где во время всей войны всё, в основном, только обменивалось и совсем редко продавалось (деньги обесценились). Школьные учебники только "обменивались". Перед началом учебного года по рынку ходили толпы учеников и, держа связки уже ненужных («пройденных») учебников, громко наперебой кричали что-нибудь такое, например: «арифметику или природоведение за такой-то класс меняю на историю с задачником по алгебре в придачу за следующий класс». Существовали свои расценки и правила обмена книг. Были и спекулянты – шустрые бывшие школьники-бездельники, которые перепродавали и меняли редкие новые изданные учебники, которых было очень мало на рынке…

Иногда (раз в полгода) объявлялось, что по линии американской помощи» в таком-то месте будут выдавать бесплатно поношенную одежду, присланную американскими трудящимися для граждан СССР или какие-то продукты, присланные «из Америки». В 90-е годы "перестройки" (см. далее в других главах - если успею их написать) это называлось "сэконд хенд". Соединённые Штаты Америки были тогда нашими союзниками в войне против гитлеровской Германии и, пока наши красноармейцы проливали кровь в борьбе с фашистами, американцы предпочитали «откупаться» кое-каким оружием и товарами, сами не участвовали в войне (никак не хотели начинать непосредственные военные действия). Из этой «американской помощи» запомнились банки свиной тушенки (её, как и прочие американские продукты, в шутку так и называли – «второй фронт»).

Тушёнка обычно выдавалась в качестве пайка (кажется, большая банка в месяц на человека) и вскоре стала разменной монетой на всех базарах. Также через «второй фронт» я познакомился с резиновой жвачкой, которую, как и многие, увидев впервые, старательно пытался разжевать и проглотить… Ещё, помню, достались нам как-то по распределению американские армейские ботинки из красной кожи с блестящими металлическими подковами, которые были проданы (точно помню!) за 500 руб., на которые были куплены тушенка и несколько буханок хлеба.
По карточкам в 1945 г и до денежной реформы иждивенцам (школьникам, студентам и неработающим старикам) выдавали по 250г. хлеба, затем норму увеличили и стали выдавать по 300 г. в день до самой денежной реформы 1947 г., когда карточки отменили. Остальные продукты выдавались по такой норме: мясо – 500 г., жиры – 300 г., сахар – 400 г., крупа – 600 г. – всё на МЕСЯЦ!

Многие люди иногда по нескольку дней не «отоваривали» хлебные карточки, после чего можно было сразу взять целую булку (батон) с довеском. Довесок обычно съедался, а буханку можно было продавать или менять на что-то другое… Потерять карточку с талонами - было большой катастрофой для семьи. Карточки не возвращались, не возобновлялись, и потерявшие карточку несчастные люди до следующего месяца не получали ни крошки хлеба, бедствуя и перебиваясь, кто как мог…

Из-за перебоев в городе с электричеством, часто приходилось варить пищу на самодельных «печках». На чердаке нашего четырёхэтажного дома (лучшего места в центре города негде было найти !) жильцы устанавливали каждый себе «печку» из сложенных впритык (снизу и по бокам) нескольких кирпичей, разжигали маленький костёр из собранных (кто где смог) щепок, и варили-разогревали свою еду, бдительно следя, чтобы не случилось пожара. Приходя со школы я первым делом разжигал свою «печь» и разогревал какой-нибудь суп…

На соседнем «костре» обычно «колдовала» над своим варевом соседка – мадам Белая. Это была русская реэмигрантка – эмигрировавшая с мужем-«меньшевиком» (как она, не скрывая того, говорила сама) после Гражданской войны в Швейцарию (где тот умер) и перед самой войной каким-то образом сумевшая опять вернуться в СССР. Соседи полагали, что мадам Белая (с ударением на последнем слоге-букве фамилии, как принято говорить по-французски) - на самом деле была «наша бывшая шпионка». Во время войны в эвакуации она работала в каких-то органах, а потом попала в Харьков, где ей выделили квартиру (как «почётной» пенсионерке, что ли ?) в одном доме с нами. Ей было, наверное, уже лет под 70.
Что меня в ней интересовало – это, конечно, её рассказы о Лозанне, где она жила до войны, и чудесном Женевском озере, на котором её «катали на лодочке»… И, главное, она прекрасно говорила по-французски – на языке, который я только начинал постигать в школе. Её рассказы о «загранице», естественно, пробудили у меня соответствующий интерес к Европе и, в частности, к Франции, где мне довелось побывать лишь спустя почти 60 лет (когда некоторое время работал в университете г. Монпелье). Конечно, весь облик этой «бабушки» с её грассирующей французской речью, варившей на чердаке свой суп, производил на меня большое, хотя и довольно странное впечатление…

…Сразу после войны из Германии вернулся двоюродный брат Фиры. И не один. У какого-то старого штатского немца этот брат Шура приобрёл очень красивую учёную овчарку Джильду ("тёзку" героини оперы Верди "Риголетто") . Немец не мог прокормить эту красавицу в голодной послевоенной Германии и, как рассказывал Шура, буквально со слезами на глазах отдал её за какие-то продукты. Вернувшись в Харьков, Шура поступил учиться заочно в мединститут, работая «ночным санитаром» – дежурил на «скорой помощи». А Джильда «самостоятельно зарабатывала» себе и ему на жизнь, охраняя (тоже по ночам) только что открывшийся в городе первый большой коммерческий магазин, - «получала» две (!) «усиленные» продовольственные карточки (на себя и на своего хозяина, т. е Шуру).

Вечером тот отводил её "на службу" в магазин, где её запирали внутри на ночь для охраны помещения. После завершения собачьего «ночного дежурства» Шура забирал её и приводил домой. Когда он приходил утром с дежурства за ней в магазин, Джильда, скучавшая без хозяина, радостно повизгивала от радости и, первым делом, они буквально «бросались в объятия» друг к другу и смешно обнимались. Несколько раз я был свидетелем таких сцен, когда Шура брал меня с собой. Заскучившаяся рослая овчарка стоя на задних лапах и, положив передние на плечи своего хозяина , старалась его облизать.
Днём они «отсыпались» после своих дежурств, «завтракали и гуляли». И так каждый день - до вечера. Собака была ласковая, но строгая. К родственникам Шуры,
знакомым и гостям относилась индифферентно, но «фамильярности» по отношению к себе не допускала.

Что однажды потрясло мое воображение – это случай, когда в одну из попыток воров ночью проникнуть в магазин (в первый год после войны это частенько случалось) овчарка, бегая по залу закрытого снаружи магазина, рвалась к сделанному в стене пролому, пытаясь схватить воров. При этом, прыгая, роняла с полок сыр и колбасу. Но не тронула ничего, даже не надкусила – так была строго обучена! Я страшно гордился «нашей» собакой и хвастал ею перед пацанами. Но каждый из нас, восхищаясь её стойкостью перед такими соблазнами, наверное про себя сравнение с Джильдой в этом вопросе решал не в свою пользу – не все (в том числе и я сам) были уверены, что смогли бы спокойно бегать среди таких деликатесов, которые мы все не видели уже очень давно.
13 августа. Зашла Серафима Ал. См. Она на днях вернулась с работ по ремонту шоссе под Полтавой под руководством немцев. На бирже ей обещали отправить на полевые работы, и она надеялась, проработав 6 месяцев, на зиму иметь хлеб. Она проработала более трёх месяцев и освободилась по болезни (что-то вроде малярии) – вернулась без денег и без здоровья. Условия работы очень тяжёлые: рабочий день – 10 часов, с 7 утра до 5 вечера, не считая времени хода на работу (4 – 6 км). Будили в 5 часов утра, давали кружку кофе и 300 г хлеба и шли на работу. Перерывов в работе не полагалось. Малейшая попытка выпрямиться – надсмотрщик из гестапо бьёт плетью. Она показывала следы побоев на руках. Они умели ругаться по-русски площадными словами – чаще звучало «советская бл-дь»). Рассказывая, С.А. плакала.

19 августа. Эти дни лежал. Сегодня встаю на короткий срок.
В воскресенье Сер. Ал. сообщила о смерти Ив. Андр. Рольчейзера. Он убит партизанами, когда ехал со своим немецким начальством – он у них был переводчиком. Жаль очень – прекрасный человек. И всё меньше моих сотоварищей! Осталась жена-старуха Мар. Порф. Каково ей?!
Откуда-то слух о высадке во Франции английского десанта.
Оказывается, на шоссе работало до 150 женщин и только 6 мужчин. Сначала они жили на частных квартирах, а затем их перевели в школу. Вечером обед был из супа отвратительного вкуса и питательности (болтушка). В школе их охраняли украинские полицейские.

20 августа. На Биржу в Харьков из Германии прислали две с половиной тысячи паспортов умерших – из числа отправившихся в Германию на работы, и прибыло два или три эшелона больных. То ли климат неподходящий, а вернее – тяжёлые условия работ под угрозой нагайки надсмотрщика да питание, очевидно, для наших недостаточное, 300 грамм хлеба – мало. Правда, Марусю на вокзале «Комаровка» один такой возвратившийся больной уверял, что, кроме хлеба, питание достаточное, и указывал на свой достаточно упитанный вид, но, говорят, что им строго запрещено говорить что-либо плохое о своём пребывании в Германии.
От случайно перешедших фронт сообщают, что в Москве жизнь идёт нормально, всё имеется, но по карточкам (хлеба дают по полкило на человека), то же и в Воронеже (через пленного).

28 августа. Вчера покинула меня Маруся с Наташей. Грустно оставаться одному, да ещё больному! Здоровье не улучшается – слабость и потребность в нитроглицерине.

29 августа. Здоровье плохое, но мне хочется дожить до конца войны и потом пожить хоть недолго с Юрой и вблизи Верони. Сад бы в посёлке я продал, особенно, если «Украина» будет немецкая. С Юрой да и с Галей у нас много найдётся общего. Имеется вариант: пригласить сюда на житьё Татьяну Андреевну, если она, конечно, согласится. Это тоже бы неплохо! Но для этого нужно, чтобы я не так уж нуждался в уходе. Хорошо бы вообще поближе к Москве – всё же там ещё живы кое-кто из дорогих по воспоминаниям юности. Я бы даже с удовольствием поселился с Вероней, но это едва ли будет удовольствием для неё… А теперь хоть какая бы весточка про своих из-за линии фронта! Неужели ещё ждать 2-3 года? Нет, надеюсь, что не позже 1943 года. Кто-то не выдержит.
Читаю охотничьи и рыболовные журналы. Жаль, я уже не рыболов!.. А как хотелось бы на берег реки или озера, да не поселкового, конечно. Впрочем, благодаря стараниям немцев – ловля сетями, кидание в воду гранат – едва ли что-нибудь в пруде останется.

30 августа. Кажется, с 1 июля поставка молока имеющими коров увеличена с 500 литров в год до 600 литров, так что летом некоторым приходится поставлять по 5 литров в день. Это очень тяжело даже при хорошей корове, дающей 12 литров в сутки. Тем более, что сплошь и рядом корова – единственный источник существования. За молоко платят 70 копеек за литр. Главная часть молока идёт на сепаратор, на выработку масла для немцев. Так, Будянская ферма даёт около двух пудов сливочного масла. Часть молока перерабатывается на творог и простоквашу для немцев. Снятое неиспользованное молоко возвращается в соответствующую Управу и выдаётся служащим и инвалидам по 70 коп. Я пытаюсь получить, но удаётся редко. Маруся получала довольно аккуратно, но она получала и цельное молоко в Берёзове по просьбе В.Ф. (служащего районной Управы). Она могла бы получать и больше, но стеснялась, и у неё выходило едва ли больше литра в день. Для каждого получения приходилось дважды ходить в Берёзово (2 км) – один раз днём, за разрешением, а на другой день – за молоком, до 7 утра.
На днях я прочёл в журнале «Рыболов – охотник», как один старый рыболов жалуется на то, что из-за трещины в головке бедра он не может удить на реке, а занимается в своём дворе забросом удочки , делая это на костылях. Надо бы и мне, когда выяснилась картина болезни Хариты, взять её в посёлок, поставить на костыли, с добавлением, конечно, бандажа. Полагаю она была бы жива и теперь, разве только прогрессировал бы склероз мозговых сосудов – но это уже не такая беда! Жаль!

31 августа. Сообщают, что Воронеж, почти полностью разрушенный, опять взят русскими. В районе Москвы немцы отброшены на 200 км и вообще там и в районе Ленинграда инициатива в руках русских. Во Франции восстание против немцев. Париж занят англичанами. Японский флот разбит объединёнными силами русских, американцев и англичан. Будто бы в Африке имеются и русские войска, и там дела немцев не хороши.
В Покатиловке на днях покончил самоубийством немецкий солдат и оставил записку, в которой пишет, что он не хочет воевать, а теперь и не для кого – он получил сообщение, что оставшаяся в Германии его семья вся погибла во время бомбёжки.
Голова Харькова и правящая верхушка сняты с должностей и даже арестованы (слухи).
Среди ночи почему-то вспомнил, что я давно не ел маринованную рыбу (с 1939 г), а заливного судака – ещё более. Захотелось рыбки.

2 сентября. Ложась спать и просыпаясь, я всё думаю: как хорошо бы было поселиться где-нибудь вблизи Москвы с Юрой, привлечь Татьяну Андреевну, может быть, Павла Ильича, завести корову – этакое хозяйство – как бы хорошо! Но увы, боюсь, что дни мои сочтены, с сердцем плохо, только и поддерживает нитроглицерин. Мне думается, при таких условиях я бы ещё мог пожить. Неужели я не дождусь этой идиллической жизни?!

3 сентября. Прочёл «Без догмата» Генриха Сенкевича. Для чтения тяжеловата и тема для нас, пожалуй, устарела, но написана интересно, правдиво и прочесть её полезно даже советскому читателю.

Это последняя запись в дневнике. 20 сентября 1942 года Фёдор Алексеевич скончался.

Из опубликованного ранее о Ф.А.Кондратьеве:
https://ngeorgij.livejournal.com/2015/12/04/
https://ngeorgij.livejournal.com/2015/12/06/
22 июля. Слабость продолжается, часто сосу пробку от нитроглицерина, боюсь быстро его израсходовать.
Вчера получил литр мёда за 300 г вощины. На мёд сменял и детское пальто, которое дала Вера. Боюсь только, что продешевил.
Вчера Власовну вызывал староста, уже вторично угрожал отобрать корову, если не будет поставлять молоко. Но корова даёт всего три литра, из них она мне даёт литр, а на остальное кормится. Всё дело в требовании немецкого коменданта: поставка (обязательная) увеличена чуть ли не в два раза – с нормальной коровы было 3 литра в день, теперь – пять. Объявление угрожает за плохую поставку овощей и молока закрытием базара и отнятием молока у несущих его в Харьков.
Сегодня слышны взрывы, пулемётная трескотня, выстрелы зениток в направлении Харькова.

26 июля. Сегодня на базаре полиция отбирала картофель для немецких солдат, а также и яйца. Мотив: непоставка добровольная, вероятно, за арендованные участки.
Вчера первый раз получил литр снятого молока за 70 коп. Буду получать по литру через день.
Пришла старая Рыбалко с просьбой написать ей прошение о возвращении ей дома мужа в хуторе Быстром и в посёлке. Я делаюсь писцом ходатайств чуть ли не для всех одиноких неграмотных женщин улицы. Все прежние неприятности она объясняет молодостью сына, который выслан на три года в Сибирь якобы за то, что ушёл с работы, будучи бригадиром на обувной фабрике. Муж тоже где-то в Сибири, старший сын в Донбассе. Она живёт с больной дочерью. Написал и обещал и ещё написать.

27 июля. Сегодня спал с Харитой. При моём резком движении явственно слышал её голос: «Ну, что ты, Федя!» и проснулся. Увы, один…

30 июля. В прошлое воскресенье в Комаровке на площади женщину, выкапывавшую у соседей картофель, высекли шомполами и разорили (?) дом – очевидно, отобрали наворованное.
У меня мальчишки опять обрывали яблоки внизу, на этот раз удалось выяснить виновников. Однако решил в управу не сообщать, а только родителям.
Немцы сообщают, что взяли Ростов и Новороссийск, а наши будто бы утешают себя большими потерями немцев при взятии этих городов (до 20 тысяч). Кто-то слышал по радио в немецком доме отдыха.

2 августа. Весь день дождь. Цены на базаре поднимаются. В Харькове цены дня три назад начали расти неимоверно: зерно с 10-12 рублей поднялось до 25 и даже 35 руб. Соответственно росли цены и на прочие продукты. Как выяснилось, причиной поднятия цен было появление в газете известия, что с 1-го августа пропуска отменяются. Вероятно, должно быть облегчение обмена, а спекулянты толковали это как запрещение обмена. Население в ужасе от повышения цен. Вчера за спекуляцию в Харькове на Павловской площади повешены 4 армянина и 2 русских, и цены возвращены к прежнему уровню, т.е. рожь – 12 руб, пшеница – 14, соль – 20 руб за стакан и т.д., картофель – 30 руб за 10 штук.
Погода очень неблагоприятная для уборки хлеба – подряд дожди и довольно сильные.
У меня мальчишки усиленно воруют яблоки.

4 августа. Вчера обнаружилась попытка Власовны воровать яблоки. Часа в 3 дня Власовна собралась идти в Берёзовку отнести хлеб Фёдору. Володя собирал малину вблизи дома. Зачем-то выглянув из окна, я увидел в лесу человеческую фигуру. Я крикнул Володе, чтобы он посмотрел, кто там. Побежав, он увидел Власовну. Уже вечером, часов в 6 – 7, велел Володе нарубить палок для укрепления подсолнухов, наклонившихся от ветра. Он пошёл и через несколько минут притащил в комнату мешок с яблоками, около пуда. Чьи яблоки? Послал Володю вниз – обобраны граблями варгуль и курский ранет. Принёс и грабли. Грабли Власовны. Она – вор. Будем молчать: её убыток – мешок.

5 августа. Приехал на велосипеде Федя, привёз хлеб. Сообщил о взятии немцами Ставрополя.

6 августа. Пришла Маруся с Наташей (3,5 года). Шли с пяти утра до восьми вечера, на долю Наташи не менее 20 км – для такой особы этого предостаточно. Но придя сюда, она немедля начала бегать и играть с Володей, как будто длинного пути и не было.
Читаю газету об успехах немцев на Кубани. Наши отступают и очень много сдаётся в плен.

7 августа. Марусе дали здесь снятого молока 1 литр, зато я не получил ничего. Продолжается сильная слабость.

10 августа. Со вчерашнего дня пытаюсь провести пятидневную диету «по возможности» - 2 яйца и картофель в основном со слабой добавкой мёда и достаточным количеством молока и простокваши.
В предыдущие дни мне рассказывали, что немцы опровергали слухи, что во главе сибирских войск идёт против немцев Блюхер. Немцы сообщают, что Блюхер застрелен Ежовым во время большого процесса, на который Блюхер привлекался как свидетель. Ежов лично допрашивал его у себя в кабинете, там раздались два выстрела и выбежавший Ежов заявил, что в него стрелял Блюхер и он вынужден был его застрелить.
Маруся сообщила, что в последнее воскресенье в Харькове она встретила на Благбазе архитектора Левченко, торгующего мороженым. Этим он и его семья кормится – в будни торгует жена, по вечерам мороженое приготовляет он. Две громоздкие кадки переплавляются на лодке через реку (он живёт на Журавлёвке). Мне шлёт поклон.
А немцы уже взяли Майкоп, Краснодар. Я всё же не думаю, что, с их стороны, умно забираться так далеко.

11 августа. Володя ушёл. Хоть и бранились мы, но мне как-то взгрустнулось – увижусь ли вновь? После их ухода даже уснуть не мог – грустные мысли, связанные с концом жизни. Здоровье плохо. Слабая диета не помогает, а полную трудно осуществить.

12 августа. Несколько дней тому назад в здешнем пруде обнаружили труп девочки лет 9-10 в одежде. На днях удалось обнаружить и мать девочки. Оказывается, мать, бывшая до немцев у кого-то прислугой, теперь собралась ехать на работу в Германию. Ребёнок ей мешал, она его задушила и бросила в пруд.
Нечто в этом роде проделала сестра жены Германа. Свою пятилетнюю дочь она отдала какой-то нищей в Харькове. Девочка просила не оставлять её, обещала собирать для матери копеечку. Мать уехала в Германию.
Немцы усиленно ловят в пруду рыбу сетями, не дозволяя местным жителям ловить и удочкой. Даже во время икрометания ловили. Солдаты убивают рыбу гранатами для своих подружек. Что-то не похоже на культурный… А при доме отдыха солдат, которых теперь нет, сгноили целую коровью тушу (в погребе), но не давали мяса для обслуживающего персонала.
10 июня. Кажется, я в своём дневнике записал, как Федя и дети его Володя и Игорь спорят, кому выскабливать кастрюлю. Сегодня и я готовлю кашу из ячной крупы и добавляю в неё кофейную гущу, а крошки хлеба я уже давно подбираю.
Для меня наступает тяжёлый период: нет денег, за продаваемые вещи дают гроши. Сегодня продали кастрюлю за 210 руб, а хотели получить 500. Это поможет лишь на несколько дней, а я уже должен Супрунам кило муки. Ан.Фёд.Энг. денег не дала, бережёт на покупку козы.

14 июня. Вчера уже в десятом часу пришли Володя, Вера и Маруся. Принесли мне хлеб, крупу и деньги. Теперь я обеспечен, наверное, не менее, чем на месяц, принимая во внимание, что сегодня получил 8 кг дешёвого зерна от управы. Завтра что-то Клава принесёт, потом Максим, Надя, а там ягоды и своя картошка. Принесли они немного конфет, крупы и т.д. Несмотря на желание Володи, его здесь не оставили – нужен в Харькове. Обещают прислать позднее.
Вера рассказывала, что в период наступления наших войск на Харьков наш квартирант немец Цеймер предсказывал, что наши сами лезут в мешок. Среди пленных много инородцев; пленных из местных немцы отпускают дней через 5.
В эти дни временами слышится отдалённая пальба, но немцы уверяют, что это своего рода маневры немецких войск.

16 июня. Вчера Фёдор Супрун носил в Харьков (на Холодную Гору) на продажу около 20 литров молока и с трудом наторговал 50 рублей прибыли – это за путешествие пешком чуть не 50 км. Дело в погоде: сейчас дожди, работать в огороде и в поле нельзя. Перед этим молоко в Харькове доходило до 60 руб за литр, а в посёлке оно было 30 – 35 и в рейсе дня за три Фёдор и Наташа зарабатывали до 200 руб и более. А сейчас бабы из окрестных деревень потащили молоко в Харьков и этим понизили там цену, а в посёлке молоко вздорожало до 40 руб.
Вчера после бурных объяснений и взаимных попрёков, начавшихся с брани по адресу Власовны за неэкономное расходование подсолнечного масла, Наташа покинула дом, увезя с собой всё своё имущество. Попало и мне немного за мой упрёк глупой ссоры из-за двух ложек масла. Она и при муже (не регистрированном) уезжала раза три.

18 июня. Не дают пропусков на Полтаву и Сумы и вообще вводятся ограничения хождения за продуктами. А украинская полиция и взятки берёт и грабит.

25 июня. Сегодня утром и вчера вечером были налёты советской авиации. Сначала разбудили меня три взрыва – от них дом дрожал, а потом через некоторое время был разбужен ещё двумя сильными взрывами. Власовна говорит, что она и стрельбу слышала.
Вчера весь день не работал, лежал – с утра сильная рвота, повторившаяся после завтрака. Вечером, за вечерним чаем, опять сильная рвота. Целый день ничего не съел (утром 2 яйца и в 4 часа один картофель, простокваша). Сильная слабость – лежал и спал. Ночь спал хорошо. Сегодня могу и поработать немного, да и надо.
Курьёзно – цветы совсем не ценятся, не до цветов. Власовна весьма презрительно смотрит на «квитки» и даже упрекает меня в пристрастии. Но цветов у меня мало, только из своей рассады, да и ту никак не высажу, не заготовлю места для неё. Сейчас господа положения – картофель, фасоль, кукуруза, бурак, морковь, щавель, лук – а всё остальное так себе, пожалуй, и не надо. Я так и сажаю сою – годится в суп и, говорят, можно на муку. Подсолнух тоже сажаем – на мвсло, и потому Власовна не протестует. Нет доброкачественных семян – особенно моркови и египетского бурака.

26 июня. Утром пальба по направлению железнодорожного полотна на Люботин. Говорят, фронт где-то около Конграда – из-за этого вернулась невестка Дмитревского.
Отдыхая после второго завтрака, неловко повернулся и теперь надо или отдыхать, или пописать. Бок натёр камфорным маслом, благо в своё время Харита запасла много лекарств.

5 июля. Вчера вечером пришла с Володей Маруся. Володя остаётся на две недели, сообразно чему Вера прислала и продовольствие. Принесли газеты – пал Севастополь. Немцы вновь торжествуют. У англичан плохо в Африке.
Здесь началось наступление немцев. Однако налёты аэропланов на Харьков и окрестности продолжаются.

7 июля. Вчера чувствовал себя тяжеловато… Получается что-то вроде припадка – утром и вечером. Возможно, результат похолодания. Улучшает положение только нитроглицерин.

8 июля. Вчера вечером был один или два слабых припадка, погашаемых нитроглицерином. Улёгся в постель рано, рассказывал Володе из истории войн. Уснул часов в 10, а в 11 или около того проснулся – начался припадок, давило грудь. Нитроглицерин не помог, едва ли больше помогли капли с ландышем. Вторично принял нитроглицерин. Для капель пришлось будить Володю. Около половины первого заснул, проснулся в половине второго – опять припадок. Вторично принял капли, а затем и нитроглицерин. Около половины третьего заснул, проснулся в 4. Припадка не было, но не засыпалось, принял порошок бромурала – спал до 6. Более припадков не было. Посадил кожуру картофеля на солнце, прошёлся по участку. Однако более копать и садить не буду. Да и немножко диету хочу подержать.

9 июля. Вчера день и ночь прошли без приступов, даже ни разу не употребил нитроглицерин. Сегодня пока тоже. Принял душ. Оба дня сильная жара.
Вчера приезжала Катя на автомобиле с немецким майором. Она хочет жить у меня – очень рад. Привезла немного сахара – я уже отвык от него. С удовольствием выпил вчера чай, сегодня кофе.

13 июля. Вчера приезжал Федя на велосипеде, привёз немного провизии и газеты. Немцы взяли Воронеж, фронт разорван на 500 км.
Говорят, в Москве восстание против Сталина (?)
Была Люся, ей предлагают заменить поселкового врача на время отпуска. Берётся, хотя и боится. Ободрял.

16 июля. Позавчера вечером пришёл Вас. Фил. – ходит по делам службы от Управы Харьковского района. Добыл в Будах 3 литра молока после сепаратора, в Харькове – 2 литра простокваши и 4 кило гречки. Дал мне 1 кило.
С сердцем неладно – слабость. Правда, погода неблагоприятная – сильный западный ветер, а после дождя и прохладно.

18 июля. Слабость продолжается. Почти ничего не работаю по саду-огороду. Кофе изредка пью с сахарином, который тоже достать не легко. Собираем ягоды – красную смородину и малину. Торгует ими Володя, да и собирает больше он. Соблюдать диету невозможно – она, вероятно, поправила бы меня.
С помощью Володи куплена третья курица – все жёлтые.
18 мая. Ночью, вероятно, часов в 12, раздался взрыв бомбы где-то близко (я проснулся от взрыва). Были видны две ракеты на парашютах, кои и погасли пока я не заснул вновь. Утром звуки близкой пальбы или взрывов, гул аэропланов. Рыбалко вчера говорила, что красные в Борках – это значит 22 – 25 км от посёлка.

19 мая. На базаре цена на желуди растёт, кошёлка уже продаётся за 80 – 100 руб. Соль, дошедшая было до 40 руб за стакан, дешевеет – сегодня 35 руб.
Пальба и сегодня была очень оживлённая, к вечеру стихла. Немцы, очевидно, чувствуют себя уверенно, ибо в доме отдыха немецкие солдаты живут спокойно.

20 мая. Утром, в 5 часов, где-то близко подряд три взрыва бомб, и потом часов до восьми утра была слышна пальба из пушек. С полудня опять орудийная пальба, взрывы.
Через Берёзово прогнали много скота, якобы отнятого немцами у красных, что странно. Вероятно, это скот населения фронтовой полосы.

21 мая. С раннего утра пушечная канонада.
Куплено 10 картофелин «Элла» - за 65 руб.

22 мая. В газете «Новая Украина» говорится о победах под Харьковом – так ли? Сегодня канонада не слышна, а вчера была весь день.
На базаре средней величины бурак – 15 руб., полкошёлки желудей – 100 руб, соль 35 руб за стакан.

23 мая. Сегодня слышна сильная канонада, вчера – слабо.

26 мая. Женщины, ходившие менять за Конград, попали в село, которое заняли русские. Их допросили – полковник велел дать им ведро рисовой каши и сказал, что скоро Красная Армия будет в Берлине. При них был налёт: немецкие аэропланы сильно разбомбили красный обоз.

27 мая. Новиков вернул мне мой товар, он продал только на 10 руб – мои 7 руб. Он едет с компанией опять «на степу», но я ему ничего не даю. Клава тоже едет «на степу» - дал ей мелочь. Собираю деньги на картофель.

28 мая. Сегодня, между шестью и семью часами вечера, слышалась орудийная пальба в сторону Чугуева, а может быть, Харькова.

29 мая. Посадил кожуру картофеля – 14-15 гнёзд. Были посажены в землю обломки белых ростков картофеля Власовны – довольно много гнёзд. Кожура уже дала всход. Всё это я делаю вокруг деревьев. На полевую посадку нет денег.
Несколько дней назад Власовна плакала: у неё мальчишки выбрали из земли фасоль, посаженную накануне.

30 мая. Слышна нечастая пальба, один сильный взрыв в стороне Харькова или Чугуева.
Вчера вечером и особенно сегодня утром прошли хорошие дожди, что значительно приободрило народ. У меня сегодня и вчера новый продукт питания – редиска.

31 мая. Сегодня под утро мне приснилось, что Игорь и Володя проснулись и торопятся ко мне в посёлок.
Попытка красных пробиться к Харькову закончилась для них печально: они были окружены и сдались в плен – 170 тысяч (по словам немцев. Какой-то русский генерал застрелился. Очевидно, солдаты не хотят умирать, а организация наших остаётся плохой.
Попавшегося на воровстве при попытке бежать в покатиловский лес застрелили, жене принесли ботинки и велели закопать. Говорят, она не горюет, сожалеет, что и мать его не застрелена.

3 июня. Газета сообщает, что немцы под Харьковом разбили три армии под командованием Тимошенко. Взято в плен 240 тысяч.
Вернулся Фёдор Супрун, привёз 54 кг лука. Говорит, что в деревнях живут хорошо. В праздник – песни, пляски. Там теперь много велосипедов – наменяли.

4 июня. Была Люся. Она ходила в Полтаву за продуктами. Ей сказали, что там всё дёшево. На самом деле – не так.
Вчера и сегодня была слышна артиллерийская канонада. Вчера вечером и сегодня налёты нашей авиации.

5 июня. Утром отдалённая канонада. Слышны и взрывы бомб.

6 июня. Получил от Криворучко 12 шт картофеля – за написание анкет в управу. Рассказ Кр-о о Сем. Нене и их семействе. Оказывается, зять Нене и Семен ненавидят друг друга. Семен голодает, хотя будто бы у него есть нахоженные и масло, и сахар, и хлеб. Сыну Борису он выдаёт ничтожные дозы продовольствия, и тот ворует у зятя да и у соседей выкапывает картошку и как будто делает это с ведома отца. И Семён и жена его производят впечатление ненормальных. Семён бьёт жену – она плохая работница. Мать Семёна сначала питалась с дочерью, но за то, что пыталась отрывать продукты для Семёна, зять отказал ей в довольствии, и её положение отчаянное. А дочь Лёля за службу в Будах получает 10 кг зерна или муки и ещё что-то. А Семён и его жена худы, грязны.
Пришёл из Водолаги внук Власовны Яша. Его направляют в Германию работать. Оказывается, красные были в пяти километрах от Водолаги. Немцы собирались бежать, двое суток не распрягали лошадей. Был такой случай: русский танк за отсутствием горючего был оставлен красными, и немцы в нём поехали в Водолагу. Бывшие там немецкие солдаты, увидев русский танк, испугались и бросились бежать из Водолаги – у запряженных лошадей рубили пострёмки, чтобы ехать верхом.
Возвращусь к рассказу о Полтаве. Там цены процентов на 30 ниже харьковских и поселковых, но продуктов мало – муку продают не более 10 стаканов в одни руки. А жиров совсем нет. Принимая во внимание путь в 150 км и дорожное питание, заключаем, что путешествие в Полтаву нерационально.
Там тоже была слышна близкая канонада. Немцы боялись прихода русских в Полтаву – копали вокруг города рвы, у комсостава чемоданы были приготовлены к отъезду. Меж надёжных людей немцы высказывали недовольство положением в Германии – народ устал от войн да и, по их словам, нац-социализм не лучше большевизма.
В поселковой аптеке, да и в Харькове, нет многих необходимых лекарств – даже нашатырного спирта, соды, хлороформа, бромкалия и т.п. Немцы не только не подвозят сюда лекарств, но даже сами забирают из аптек и аптечных складов.

8 июня. Немцы торжествуют: Украина крепко завоёвана.
В Берёзовку доставлено на обсеменение по полторы или по две тонны овса и проса. Делают сбор среди крестьян на 2 вагона зерна – по 200 руб со двора. Войска всё время идут чуть ли не сплошной лентой по мерефянскому шоссе по направлению к Харькову. Говорят, теперь они не грабят крестьян.
1 мая. Посетили меня Величко и Новиков. Величко принёс черенки вишен. Новиков, по обыкновению, много разглагольствовал о политике. Он склоняется к возможности победы немцев, хотя в долговечность их торжества не верит. Полагает, что теперь весной выступит против нас Япония и пойдёт на Урал.
Оказывается его в 27 – 29 году за какое-то выступление на съезде партии засадили на Сабурку, где он пробыл два года.
Говорят, что старикам дают уже в Харькове и Липовой роще пенсию. Здесь тоже списки составлены. Надо и мне что-то предпринимать.
Опять размолвка с Наташей, на этот раз крупная. Я предложил ей уйти с квартиры. Указал ей и на выкорчёвку груши её отцом.

3 мая. Неприятность с содой – продажа её за питьевую не пошла.

4 мая. Новиков сообщил, что ему со слов по радио сказали: «Умер Сталин», «Турция объявила России войну». Интереснейшие новости! Кто заменит Сталина? Какая будет новая политика? Что скажут и что сделают наши союзники – Англия и Америка?
Оказывается, Новиков вынужден был уйти на Сабурову Дачу по усиленной рекомендации партийцев. Он на съезде молол, или говорил, обычно сбивчиво и многоречиво о необходимости быть ближе к массам, подравнять до известной степени оклады городских и деревенских партийцев (12 руб и 180 руб), отменить слово «рабочие», заменив его словом «трудящиеся». Его обвинили в махновщине, в рабочей оппозиции. По выходе из больницы ему предложили лёгкую работу швейцара в Госпроме с окладом 150 руб в месяц – это уже было в 30-м году. Он ушёл работать слесарем.
Из немецких источников: якобы англичане отказываются поставлять России оружие и снабжение ввиду того, что наши за зиму не продвинулись вперёд, а наоборот, с трудом держали линию фронта??!!

6 мая. Вчера зашла ко мне Анаст. Фёд. Энг-н – она вся седая, как-то почернела. Собирается копать свой сад. У неё часть сада взяли под огород Сериковы и ещё кто-то. Она была в сельсовете – это уж противозаконно. Ей, конечно, землю вернули, а за вскопанное предложили столько же вскопать. Она отказывается, и правильно. В защиту своих прав собирается идти к немецкому коменданту.
Молодой электрик сообщил, что он в Мокрой менял цибарку картошки на пачку махорки.

8 мая. Поймали вора куриц (профессионал) и завтра будут вешать на базаре. Он ночью убежал из каталажки при управе, но его разыскали. Хоть и жестоко, но воровству надо положить конец, хотя бы и такой мерой.

10 мая. Сегодня утром были слышны артиллерийская стрельба, взрывы и вечером, в 9 часов – взрывы и фонарь на парашюте. Вчера в 10 часов было то же. У нас от взрывов трясутся полы и стёкла в окнах.

11 мая. И сегодня после 2 часов дня были взрывы и такие, что трясся наш дом. Говорят, этими налётами в Харькове разрушено много домов. А мои не идут, а пора, ох, как пора. Хотя бы Володя пришёл.
Сегодня вечером тихо и не холодно. Я смог немного копать – грядку и деревцо.

12 мая. Вчера дочь Рыбалки рассказала: у них вырыли несколько картофелин, уже посаженных.
В посёлке Высоком убили на месте двух женщин за выкапывание посаженного картофеля. Поселковый вор признался, что он 9 лет назад украл у Смирновых козу и куриц. Смирновы думали, что это дело рук Рыбалки.
Подтверждают о больших разрушениях и гибели много народа от налётов красных. Красные как будто окружают Харьков.
В посёлке имеется дом отдыха для немецких солдат. К Дмитревской заходили два солдата и требовали, чтобы она постирала им бельё. Она потребовала для этого мыло, но солдаты предложили ей купить мыло за её счёт. Она отказалась, и после некоторых пререканий солдаты ушли.
А с хлебом и вообще с продуктами питания всё хуже – на базаре цены поднялись вдвое. Теперь за продуктами ходят уже за 150 – 200 километров, за Полтаву. Картофель как будто можно достать ближе. Моё положение с питанием скверное. Продуктов хватит на 10 – 15 дней, а там что будет, не знаю. Вещи на базаре без цены – дёшевы. Говорят, что в тех местах, которые занимают красные, чуть ли не на другой день дают населению хлеб.

13 мая. Рассказывают, в Харькове на Благбазе русский аэроплан обстрелял из пулемёта базар – много убитых.?? А в Липцах крестьянские поля забросали бомбами.

14 мая. Налёты на Харьков и сегодня. В Харьков привели много пленных красноармейцев и привезли много раненых немцев. Где-то идёт сражение и не так далеко от Харькова.

15 мая. Весь день пальба, полёты аэропланов. Очевидно, не так далеко (говорят, у Староверовки). И до ночи.
Новиков, вернувшийся вчера из похода на Полтавщину (200 км), говорит, что дорога туда сплошь забита идущими за хлебом. В Валках на базар красные бросили с аэроплана бомбу – хотели в немцев, но попали в русских. Много убитых, но народ движется. Из Харькова едут и идут семьями, спасаясь от голода. Вещи идут за бесценок. За мои довольно приличные суконные брюки дали 1 кг сала. В результате за всё я получил 800 грамм сала. Буду продавать на базаре из расчёта 1000 руб за кило. Ранее полученные от Н.Костяницы 23 яйца тоже продам. Уже десяток продал за 80 руб.

16 мая. Чуть свет – уже полёты аэропланов, пулемётная трескотня. Где-то жестокие бои. После 12 часов пальба поутихла, но не прекратилась.
Говорят, в Харьков пригнали десять тысяч русских пленных. Перед этим, говорят, русскими было забрано много мадьяр. Мадьяры не удержали фронт и их сменили немцы, которые и взяли в плен русских.
Сегодня на базаре не брали немецких марок – прошёл слух, что русские около Мерефы.
В Берёзовку привезли две с половиной тонны овса на семена, ещё будет просо и картофель. Всё это доставлено из Германии вагонами и теперь распределяется по сёлам.
За моё сало всё же не дают мою цену. Попробую поторговать ещё капустной рассадой. Прекрасная погода, но нужен дождь.
7 апреля. Немцы жестоко расправляются с грабителями. В Мерефе женщина ограбила другую женщину и с награбленным отправилась в деревню. Немцы её нагнали и повесили, а мужа её предупредили, что если он не будет внимателен к детям и дозволит им воровать, то его ждёт участь жены.
В связи с этим понятно: оставленный на дороге немецкий автомобиль далеко обходится идущими и едущими – ведь немцы, если обнаружат воровство, а вора сразу не находят, вешают целую группу.

9 апреля. Слышны не то выстрелы, не то взрывы в стороне Мерефы.
Вечер. Почему-то захотелось свидеться со всеми своими, выпить стаканчик хорошего винца, добре закусить и побеседовать. Особо хотел бы видеть Вероню, Юру с их половинами. Я думаю, это не мечта, летом должны повидаться.

10 апреля. И сегодня слышны в стороне Мерефы не то выстрелы из орудий, не то взрывы. Как будто это взрывают лёд у мостов на Мже.
Запрещено ходить по шоссе, разрешено – по путям железной дороги.
В деревнях нет сена и даже соломы – забрали немцы. Кормить скотину нечем, а весна идёт поздняя.

11 апреля. Сегодня Нюра Смирнова пошла в Харьков, захватила моё письмо к Вере. Вернётся дня через три.
Наташа испекла два коржа из пшеничной муки. Один корж домешан с жидкостью от лимонных листьев – есть аромат, но и горечь. Дано 7 кружек муки – коржи весят 1,065 кг.

15 апреля. Сегодня утром Наташу забрали работать с немцами по перешивке пути – в Мерефу, туда и обратно пешком 8-9 км. Завтра тоже пойдёт. Их не кормят ни обедом, ни хлебом.
Под вечер приходили переписывать кур – будет налог, как будто 18 яиц с курицы или курицу.
Погода отвратительная – всю ночь и утро дождь, сильный ветер. Вечером опять дождь и холодно.

20 апреля. В посёлке открыт дом отдыха для немецких солдат – что-то более 200 человек. Говорят, будет ещё один – в детском доме отдыха ХВРЗ. Солдаты ходят по домам и забирают необходимую им мебель.

21 апреля. Власовна сегодня утром, в 4 часа, пошла в Харьков. С вечера я дал ей письмо Вере и Феде, но, лёжа в постели, вспомнил, что надо бы пригласить сюда Володю. Он бы помог обирать гнёзда боярышницы и ему было бы приятно. А прокормить как-нибудь сумел бы. Почти всю ночь не спал и всё же Власовну проворонил. Очень жаль. После этого так и не заснул.
Власовна насобирала желудей, из них делают муку и добавляют к житной – хлеб получается неплохой. Говорят, чуть ли не весь посёлок подбирает желуди в лесу.
Погода третий день весенняя. Наконец.

23 апреля. Вчера Власовне разрешили занять свой дом в Берёзовке. Ходила за этим в Харьков.
Вера затрудняется ехать сюда: надо добывать средства, запасов нет, а кушать надо. Я тоже в немалом затруднении: приходится ликвидировать вещи, которые жаль.

25 апреля. Все усиленно копаются в огородах. Случайно я, забравшись в погреб, обрёл порядочное количество пастернака и сделал жареные коренья во главе с пастернаком. Дал попробовать Наташе и Власовне. Оказывается, они о том, что пастернак сладкий и вкусный, не знали и теперь его сажают уже усиленно.
Сегодня до 1-2-х часов дня в двух направлениях сильная орудийная стрельба. Немцы говорят, что учебная. Однако странно учиться стрелять на линии фронта – стрельба в сторону Чугуева и левее Мерефы.

26 апреля. Сегодня утром опять орудийная пальба и усиленные полёты авиации.
Со слов переводчицы, а она со слов немецкого офицера, в наши деревни (прифронтовая полоса, лишившаяся скота, - реквизиции, угон армиями) будет доставлен скот – коровы, свиньи, лошади из Германии и оккупированных ею стран, где скота достаточно. А ведь в самом деле, скота, особенно лошадей и свиней, в деревнях нет – свиней и коров забрали немцы, а колхозных и особенно совхозных угнали красные. Лошадей, а также и корма (сено, овёс) забрали немцы.

28 апреля. Среди женщин говорят, что на 1-ое мая, перенесенное как праздник на 2-е – субботу, в Харькове будут давать продукты, в том числе хлеб по 25 руб за кило. Воды здесь уже нет три дня, даётся только в немецкий дом отдыха.

29 апреля. Ещё вчера закончил чтение «Автобиография прохвоста» А.Макдонелла. Очень интересна и поражает наличием неисчерпаемой подлости человека, описывающего это как своеобразную добродетель английского джентльмена (журнал «Интернац. литература», №№7-8, 1940 г). Ещё раньше я прочёл «Гроздья гнева» - из американской жизни. Очень интересное описание положения в Соединённых Штатах (в предыдущих номерах журнала).
Ем жадно, подбирая крошки хлеба – его вообще у меня недостаток. И все едят жадно. В Харькове Федя всегда выскребывает кастрюлю из-под каши, соревнуясь с Игорем. Я тоже подчищаю всё во всех кастрюлях.
Если Маруся и Вера скоро не приедут сюда, положение моё не из хороших: некому продавать вещи – старуха возится с коровой, пасёт её, а Наташа и Фёдор теперь увлечены копкой своего участка в Берёзовке. Сегодня дал на продажу кое-что Клаве.
Вечером нашёл в кладовой большое количество чистой соды. Даю на продажу 25 ложек. Надеюсь выручить через Клаву по 10 руб не менее за ложку. Это будет для меня спасение – и хлеб и картофель.
Сегодня бомбардировка опять. Может быть, опять маневры?! Взрывы в направлении Харькова. Жителям Высокого и Зелёного запрещено ходить в районе шоссе во избежание случайных попаданий.
Говорят, в Харькове уже продают хлеб по 25 руб, очереди колоссальные. Не потому ли не едут сюда мои дети? А надо бы давно быть здесь и работать.

30 апреля. Оказывается в Харькове продают хлеба по 300 грамм в одни руки и из-за него люди чуть не душат друг друга.
15 марта. Сегодня спал в зимнем пальто. Ночь прошла сравнительно хорошо. Просыпался один раз. Вчерашняя слабость – не результат ли неумеренной еды винегрета и тушёной капусты?
Продолжу запись прошедшего, но не записанного по моей болезни.
В прошлое воскресенье навестил меня Клименко. Были у него два немца, забрали всё варенье – около 12 фунтов. Яблоки не взяли, ибо он сказал, что они жёсткие зимние. Чуть ли не на другой день дочь Клименко Тася увидела этих немцев у своего свекра Мостепана – старосты. Она упрекнула их за обиду стариков. В тот же день вечером они принесли Клименко банки и дали около 2 кг свинины, а ещё через день принесли большой кусок жареной свинины.
Клименко работает в Ком-те, получает паёк мукой и подсолнечным маслом (там есть маслобойка и мельница), а кожуру, содержащую немного зёрен, приносит для топки печи, и в то же время из неё его куры извлекают зёрна – питаются.
У Клавы немцы забрали два мешка яблок, сушёные яблоки, вишнёвый сок в бутылках.

16 марта. Вчера на базаре говорили, что в Мерефе и Комаровке много немцев-солдат – отбирают у населения всё, что попадётся под руку: будто бы они отступают.

23 марта. Эти дни от 16 марта чувствовал себя плохо, соблюдал по возможности диету.
Из Харькова не едут, а у меня нет яиц и денег на их покупку. Они, вероятно, боятся застрять в Южном – слухи о наступлении красных. Во всяком случае бомбёжка, говорят, идёт интенсивная. Клава говорила, что по дороге по снегу было написано, или, вернее, прочерчено: «Третьего апреля Красная Армия будет в Харькове».
Была Кл. Нис-а, рассказывала про своё несчастье во время взрыва в Харькове в октябре. Её лицо было в крови, шрамы и сейчас видны, но она имела силы через трупы и раненых добраться до поликлиники на Вознесенском переулке (железнодорожной), где ей зашили раны и где она смыла кровь. А затем с помощью знакомой добралась до вокзала и в посёлок (взрыв от немецкой бомбы был на углу Старо-Московской и Дворянской улиц).
Кл-а всё время путешествует по обмену и берётся делать это на комиссию. Дал ей несколько вещей – обещает достать зерна, яиц и куриц. Я очень рад этому: она надёжнее Нади, а комиссионные те же – одна треть.
На днях был пожар в Новой Баварии. По одной версии – от взрыва бомб с советских аэропланов, а по другой – сами немцы подожгли склад. Во всяком случае, советских и немецких аэропланов летает много.

26 марта. Из Харькова всё ещё никого нет. Здоровье моё как будто улучшается. Досадно, нет денег. У Клавы занял 30 руб на покупку яиц. Она же испекла мне небольшой хлебец – качеством хуже, чем корж Матр. Гр.

27 марта. Оказывается, Надя ещё в понедельник вернулась из своего путешествия – неудачного. Дорогой у неё заболели глаза – от снега и солнца. Обменяла только галоши – полпуда ржи, курица и полхлеба. Через день она вновь собирается – дал ей ещё кое-что на обмен.
На базаре Власовна продала совок за 10 руб и грудку канифоли за 3 руб.

29 марта. Вчера пришёл В.Ф. с товарищем, принёс деньги. Утром после базара вернулся в Харьков. В четверг обещает опять прийти.
Вечер – на улице буря, гремит крыша. Мороз тоже усиливается.

30 марта. Сегодня день ясный, но в тени холодно – ветер холодный, западный. Прохладно и в комнате.
Говорили, что у наших появилась скорострельная пушка, которая за короткое время может уничтожить всё в радиусе до 20 км. И будто бы немцы потребовали убрать её и, угрожая при неисполнении употребить газы. Что-то похожее на выдумку, но будто бы факт, что наши прорвались было чуть ли не до тракторного завода, перейдя Донец по льду. Немцы отогнали наших и взорвали на Донце лёд.

31 марта. На базаре предпраздничная дороговизна: курица – 250 руб, десять яиц – 120 руб, картофель – 20 руб за 10 штук.
Вспоминаю о Харите. Незадолго до отъезда сюда говорили с Зиной – она отмечала особую доброту Х., её трудоспособность. Жаль, что её нет. Я – один. И сегодня ещё мороз минус 13.
Пришла Клава: на мою долю - десяток яиц и, вероятно, будет 8 кг ржи. Дорога портится – под снегом вода. Деревня день ото дня всё скупее на обмен. Цену сбивают и харьковчане, не стесняющиеся на вещи и деньги. Например, за хромовые сапоги дают только один пуд зерна. Всё труднее получить ночлег. Уже бесплатного ночлега нет. Замечено, что, когда имеются ночлежники, хозяева, чтоб не делиться с ними, едят хуже. Да и надоели, конечно, эти путешественники.
Матрёна Григорьевна принесла вкусный пшеничный корж и обещает ещё.

1 апреля. Рассказывают: Максим работает на мельнице-ветряке в деревне. Мельница принадлежит пяти крестьянам, в том числе и его тестю. Получают они по 8 кг муки и деньгами – по стоимости «мерчука», который они сдают по твёрдой цене. Однако часто «мерчук» забирают немцы, а был случай, когда явилась машина и немцы без каких-либо документов начали забирать муку, в том числе и ту, которая принадлежала давальцам. При попытке протестовать и идти жаловаться старосте у дверей встал солдат с револьвером и не выпускал никого, пока они не забрали всю муку.
Сегодня опять вьюга. На базаре молоко 60 руб за литр, а яиц совсем нет.

3 апреля. Хорошо теперь живётся попам по сёлам: им несут всё – яйца, мясо, муку. Он крестит и малых, и больших. Больших, если не крещены, не допускают к исповеди и причастию. За исполнение треб берут натурой – яйца, курицу и т.д. Восковая свеча стоит 15 руб.

4 апреля. Завтра Пасха. Деревня готовится к празднику, да и поселяне. Наташа испекла пирожки с макухой от подсолнечника, дала и мне один. Я дал Наташе муки, молока и она испекла мне корж. Власовне сын прислал кулич, мясо и яйца. В церковь, что в бывшей столовой дома отдыха торговых служащих, ходит одна Власовна. Она в восторге и от пения, и от проповеди. В Харькове, да и всюду, немцы разрешили трое суток ходить и ночью.

6 апреля. Вчера был Макс. Григ. с женой, принесли корж, 2 вареных яйца и 2 пирожка – с горохом и с картофелем и фасолью. Он видел пленных – правильнее, перебежчиков через линию фронта. Говорят, что порядки в армии не изменились – так же плохо с продовольствием, гонят в наступление без надлежащей подготовки, не жалея солдат, старших командиров на фронте нет – в тылу. На победу надежды нет – патронов дают мало. Всё те же славословия по адресу Сталина.
Видел он и воззвания, скинутые с аэроплана. Ничего нового в них нет: уговоры сеять яровые, хвастовство о победах на всех фронтах. А народ ждёт перемен – уничтожения глупой, нелепой диктатуры нелепых людей, уничтожения глупых законов, изданных за последнее время, укрепления собственности, хотя бы на приусадебную землю. Народ должен почувствовать своё Отечество, хочет иметь во главе своих русских людей. Тогда он, может быть, поднимется и прогонит немцев.
Фёдор Егорыч рассказывал, как у них пьяный ротный и ещё более пьяный политрук повели днём роту разбирать железнодорожный путь на виду у немцев, которые, конечно, смели бы роту. К счастью, по дороге попался батальонный командир, который роту вернул, политрука сменил.
Между прочим, Макс. Гр. говорил, что теперь в войсках сплошь и рядом рота состоит из 40-50 солдат. Среди красноармейцев мало среднего возраста, преобладают молодёжь и пожилые - очевидно, перебиты и ушли в плен или вообще дезертировали. Охотников воевать мало, желают сдаваться в плен. Плохо…

Profile

памятник, Харьков, университет, Каразин
ngeorgij
ngeorgij

Latest Month

Сентябрь 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner